РrоМетро
Шрифт:
Бывший молотобоец оцепенел, пристально вглядываясь в заоконную темноту и прислушиваясь к затихающему стуку колес. Он лишь легонько кивнул, когда невидимый механический диктор, который, возможно, некогда брал уроки орфоэпии у самого робота Вертера, прежде чем последнего отправили на переплавку, громогласно объявил:
Глава восемнадцатая
Станция Партизанская засада. Стоянка десять субъективных ми…
Речь диктора была внезапно прервана оглушительной мощности гудком. Гудел поезд, хотя понял я это далеко не сразу – таким громким и долгим был звук. Я не люблю литературных штампов и потому не назвал
Гудок смолк, и почти одновременно перестали вибрировать поручни и стекла вагонных окон. Я запоздало удивился, как их вообще не разнесло на кусочки мощнейшей звуковой волной.
Поезд встал совсем как «знаешь что» в недавнем вопросе Петровича: решительно и в совершенно неподходящем месте. Стало необычно тихо. Так тихо, как это бывает, например, когда ты защищаешься от внешнего шума, включая на полную громкость музыку в наушниках, и кассета неожиданно замолкает одновременно с внешним раздражителем.
Двери остались закрытыми, впрочем, сейчас это меня радовало. За окнами было темнее, чем я мог себе представить. Казалось, окружающая тьма не только не рассеивается от внутреннего освещения, но пытается пробиться сквозь стекла, чтобы вобрать в себя вагон вместе с его несчастными обитателями. Должно быть, это ощущение возникало из-за запаха снаружи. Пахло так, что мне захотелось вымыть руки.
Гудок повторился. На сей раз я успел зажать уши пальцами еще на первых аккордах незамысловатой иерихонской мелодии. Все мои соседи, кстати, поступили точно так же. Кроме Петровича, который, похоже, и не слышал Гудка. Думаю, даже трубный глас Архангела Гавриила… Да что там! Даже согревающее душу бульканье разливаемой по рюмкам водки не вывело бы его из оцепенения. В лучшем случае старик отметил бы краешком сознания: «Ага, Гаврюха пришкандыбал… И водку принес…» и снова впал в ступор.
– Эй, Петрович! – почему-то вполголоса позвал я.
Он не ответил, лишь раздраженно взмахнул левой рукой в жесте «не время, накх!» и продолжил медленно водить головой из стороны в сторону, напоминая своими движениями объектив камеры, установленной в кассовом отделении банка. Пальцы правой руки Петровича были плотно сомкнуты на бутылочном горлышке.
Мне стало забавно, если можно так сказать. Я взглянул на остекленевшее отражение Жени Ларина. Из-за обступившей вагон темноты оно казалось особенно отчетливым, хотя некоторая перекошенность морды, разумеется, присутствовала. Морда состроила рожу, сверкнула стальной улыбкой, подмигнула ближним к Петровичу глазом и пробормотала нечто маловразумительное на тему: «Ну вот, еще один не вернулся из забоя». Я улыбнулся в ответ. Кстати, внезапно подумалось мне, давненько я не практиковался в фирменном, «валерьевском» взгляде на окружающих.
Я с новой силой уставился на Женино отражение в неровной поверхности стекла. После тренировки по отысканию объемных спиралей на плоской карте метро пристальность взгляда давалась мне удивительно легко. Ну что, доктор-лектор, раскроешь ты мне наконец свою внутреннюю сущность?
И доктор-лектор раскрыл. И в тот же миг мне, если можно так сказать, перестало быть забавно.
Несколько секунд я по инерции продолжал глупо улыбаться и тихонько бормотать себе под нос о том, что надбровные дуги оттого и называются надбровными, что находятся над бровями, и поэтому совершенно незачем было оттягивать их к ушам, и только потом понял, что лицо, на которое я уставился, уже не принадлежало человеку,
Нет, Женино отражение в окне никуда не делось, оно лишь поблекло и заметно побледнело, когда сквозь него проступило другое.
И это было лицо мутанта.
Землисто-голубого цвета, лишенное какой-либо растительности, разделенное расщелиной рта на две неравные части. Мешки щек свисали почти до плеч, огромные ноздри были вывернуты наружу и направлены точно в цель, будто стволы супер-нейлгана. Сеть горизонтальных морщин, пересекающих лоб, напоминала нотный стан. Мерещилось, что одна морщинка проходит прямо через единственный глаз мутанта, делая его похожим на ноту «ля». В данный момент – целую, поскольку глаз закрыт. Из-за отсутствия ресниц казалось, что он подглядывает за нами. За мной. И чей-то тихий и очень спокойный голос произнес в микрофон моей памяти: «Мутант сознательный, самый опасный». Мне стало страшно.
Глаз раскрылся, точно раковина, сверкнув красной жемчужиной зрачка, но спустя мгновение снова захлопнулся. Из глаза брызнули слезы, лицо мутанта исказилось от боли, и, как мне показалось, распалось на две половинки. На самом деле, это просто распахнулся рот. Я понял, что окружившая меня непривычная тишина с секунды на секунду сменится своей полной противоположностью. И не ошибся.
Кричали пронзительно и страшно, одновременно от боли и от ужаса, нечеловеческим и, вместе с тем, весьма знакомым голосом. Далеко не сразу я сообразил, что кричат на два голоса. Первым был Женя, который таращился выпученными глазами на темное стекло перед собой и скрюченными пальцами водил по лицу, впиваясь ногтями в кожу, как будто пытался отделить ее от черепа. Чей голос был вторым, я затруднился бы сказать. Он смолк, едва растаяло, растворилось в темноте чудовищное изображение мутанта.
Услышав крик, Игорек под опасным углом вывернул шею, силясь заглянуть себе за спину, а Лидочка мгновенно зажмурила вечнозеленые зеркала своей души, для надежности прикрыв их ладошками.
– Кто? – глухо простонал Ларин. Одной рукой он держал себя за горло, как будто пальцами помогая словам выбираться наружу. – Кто это… было?
– Все, ребята, – очень тихо и как-то отстраненно произнес Петрович. – Похоже, приехали. Можете считать, что еще одна медаль нашла своего героя.
– Кто это был? – спросил я.
– Да так, – Петрович произвел неопределенный жест плечом, – мутота всякая. Я, если честно, только по слухам про это место знаю. Думал, что брешут. Надеялся.
И вдруг резко вышел из оцепенения. Он вскочил на ноги, с размаху ударил донышком бутылки о боковой поручень и наконец-то разродился любимым междометием. Осколки бутылки брызнули во все стороны. В руках у Петровича осталось некое подобие каменного цветка, изготовленное из подручной стеклотары.
– Па-адъем! – громко скомандовал пенсионер. – Как сказал бы светлой памяти Николай Степаныч, в пионерлагере «Сумрачный» объявляется вечерняя поверка! Вторая смена – на завтрак! – И, не увидев реакции с нашей стороны, принялся одного за другим отделять нас от насиженных мест. – Строиться, строиться! Всем отойти от левой стороны вагона! Вытянуться в цепь и глядеть в оба! Да, рожи сделайте пострашнее. Может, они еще побоятся…
Должен заметить, что на некоторых из нас действительно страшно было смотреть, на Ларина, например. Он продолжал придирчиво ощупывать свои щеки, точно слепой, побрившийся на ощупь. Несмотря на общую растерянность, я отметил тот факт, что Лида, «вытягиваясь в цепь», постаралась встать поближе ко мне, и даже испытал по этому поводу легкое удовлетворение.