Ртуть и соль
Шрифт:
Эд набирает полную грудь воздуха:
– Не от тебя. От пожара. Не хотел заживо сгореть в твоей пивоварне.
Похожие на два крупных янтаря глаза смотрят не мигая. Взгляд тяжелый, испытывающий.
– Пивоварня не сгорела.
Сол кивает:
– Это хорошо.
– Хорошо? В этом нет ничего хорошего, равно как ничего плохого. – Философский смысл слов плохо сочетается с рычащим басом. – Пожар продолжится. Пройдет не один день, прежде чем его потушат. Вопрос не в том, кого он пожрет, а кого пощадит. Вопрос в том, что случится после.
Эд, слегка наклонив голову, усмехается.
– Города горели с древних времен и будут гореть еще очень долго. Как и после любого пожара,
Рипперджек глухо рычит – словно работает на холостых оборотах двигатель грузовика. Возможно, эти звуки означают смех.
– Люди всегда поражали меня умением говорить пустыми словами о реальных вещах. В Олдноне через несколько недель освободится много места. Война банд прекратится – их основной задачей станет выживание.
– И что это значит? – Эду не нравятся слова чудовища. В плохом кино после них героя обычно пытаются убить. В хорошем – таки убивают.
– Ты мне больше не нужен, алхимик.
Они замирают друг напротив друга. Эд чувствует, как от напряжения начинают мелко дрожать мышцы. Рипперджек смотрит на него, не мигая, без всякого движения. Только ветер, тяжелый и несущий с собой хлопья пепла, слегка шевелит кирпично-рыжую шерсть на голове монстра. Кажется, он готов ударить в любую секунду.
– Я все еще могу быть полезен, – сипит Сол, не в силах совладать с нервами. – Не только как бомбист.
– Несомненно, – страшная голова опускается в знак согласия. Огромные клыки поблескивают в темноте. – Я даже знаю, как именно…
– Я могу…
– Тихо! – Рык, короткий и повелительный, заставляет Эда замолчать. – Не трать мое время. Я здесь с одной целью.
Он распрямляется, скрестив огромные лапы на груди. Фигура его возвышается над Солом на добрых два метра. Высота бортика – едва ли по пояс Эду. Змеиный взгляд приковывает к месту, лишая сил. Нельзя убежать. Нельзя спрятаться.
– Твоя женщина, – медленно произносит Рипперджек. – Она среди Плакальщиц. Ищи ее там – и помни, что за тобой долг.
Тяжело взмахнув крыльями, он поднимается в воздух. Это движение порождает мощные потоки воздуха, заставляет Эда пригнуться, закрыв лицо руками. Когда все стихает и он поднимает голову, силуэт Рипперджека уже растворяется в дымном небе.
Глава пятая. Заколоченный квартал
В Альбони существует множество монашеских орденов, но два из них в Олдноне стоят особняком: мужской – орден Божественного Упокоения, и женский – Скорбящих Сестер. Известность они получили в прошлом столетии – когда город оказался во власти чумы, больше года безраздельно властвовавшей над людьми, простыми и знатными. Говорят, смерть собрала обильную жатву, и целые городские кварталы превратились в могильники, полные зловония и миазмов. Даже священники не решались посещать свою паству, бросая людей умирать без покаяния и отходной. Сто двадцать монахов и монахинь приняли на себя обет служения и отправились в охваченные болезнью приходы, чтобы подарить людям утешение и благословение. Многие из них заразились и умерли, но, когда чума ушла, выжившие основали ордена Божественного Упокоения и Скорбящих Сестер. И такова была народная любовь к их братьям и сестрам, что с тех пор оба ордена существуют, ни на йоту не изменив своим изначальным уставам. В последующие годы болезни неоднократно поражали Олднон, и каждый раз монашество вставало на борьбу с ними, презрев страх. Не прошло и полувека, как в народе Плакальщицы и Гробовщики (так их прозвал простой люд)
Эти строки, многократно перечитанные, огнем горят в памяти Эда. Алина много писала о Плакальщицах и еще больше рассказывала – казалось, она очарована этими молчаливыми монахинями. Сол в чем-то разделял увлечение жены – у ордена Скорбящих Сестер был свой мрачный шарм. Теперь же, когда сон и реальность поменялись местами, а сама Алина, по словам Рипперджека, оказалась среди Плакальщиц, те уже не кажутся Эду такими очаровательными.
Монастырь Скорбящих Сестер располагается всего в паре кварталов от Мэдчестер-стрит. Плакальщицы заняли его сравнительно недавно, сам же монастырь стоит здесь добрых пять веков. Алина писала, что его выстроили еще в те времена, когда отсюда до окраин Олднона было не меньше часа пути. В последующие годы монастырь не раз перестраивали, так что теперь он представляет собой удивительное смешение архитектурных стилей. Замшелые каменные стены высотой в два человеческих роста окружают его, оставляя доступным для паствы только фронтальный вход в небольшую церквушку. Ее украшают две невысокие колокольни с черной от влаги черепицей. Между ними – витражная роза, потемневшая и выцветшая от времени.
Мелкий дождь неприятно холодит кожу. Он пахнет гарью и оставляет после себя черные следы – небо отторгает копоть, которой наградил его Олднон. Эд прячет руки в рукава и поднимает выше воротник сюртука. Поднявшись по ступеням, он останавливается у церковных дверей, массивных и черных от старости. Бронзовая колотушка от дождя стала скользкой и норовит вырваться из пальцев.
На решительный стук Эда отвечают почти сразу. Щелкает изнутри засов, двери со скрипом приоткрываются, и Сол видит перед собой пожилую монахиню в черной широкополой шляпе и черном же платье, застегнутом по самый подбородок. Она смотрит на гостя вопросительно, не произнося ни слова.
– Добрый день, – Эд приподнимает цилиндр. – Могу я войти?
– Двери храма всегда открыты, – сипло отвечает женщина, отступая и пропуская Эда.
Он входит в проем. Шаги его звонко отзываются под сводчатым потолком атриума. Здесь пахнет сыростью и плесенью.
– Я ищу женщину, – оборачивается к монахине Сол. – Люди сказали, что она вступила в орден Скорбящих Сестер. Ее зовут Алина…
Старуха смотрит на него недовольно, дверь закрывать не торопится.
– Если и так, то, став Скорбящей Сестрой, она отринула мирские заботы. Теперь ее жизнь посвящена служению…
– Я знаю, – кивает Эд нетерпеливо. – И все же я хотел бы знать, действительно ли она здесь, среди вас? Я давно не видел ее и хотел бы просто перемолвится парой слов.
– Это не допускается, – поджав губы, цедит старуха. И все же видно, что где-то в глубине души ей любопытно. Наконец, чувство находит лазейку и проникает наружу.
– Кем она приходится тебе?
– Сестрой, – Эд заранее решил, что не станет называть Алину женой. Монахиня задумывается.
– Алина, – говорит она наконец. – Может быть, Эйлин?
– Может, – кивает Сол. – Мы родом издалека, и здесь имя ее могут произносить иначе. – Она ростом мне по плечо, и у нее рыжие волосы и круглое лицо, но веснушек мало, почти нет.
Монахиня задумчиво кивает в такт его словам.
– Да, это Эйлин, – наконец, произносит она. – Только вот увидеться с ней ты не сможешь.
– Клянусь, я не стану понуждать ее к нарушению обетов, – Эд старается говорить спокойно, но пульс стучит в ушах и отзывается щемящей болью в груди. Слишком, слишком близко, чтобы просто взять и уйти.