Ртуть и соль
Шрифт:
– Не клянись, – морщится старуха. – Это грех. Твоя сестра неделю назад покинула монастырь и отправилась исполнять свой долг. Она и еще три монахини. С тех пор их не видели. Теперь судьба их в руках Всевышнего.
Эд замирает, чувствуя, как приливает к лицу кровь. Перед глазами – та подворотня, где навалом лежат зашитые в окровавленные мешки тела. Жужжание мух. Тяжелый, удушливый одор гниения.
– Куда… – Голос его становится сиплым. – Куда она ушла?
– Приория Святого Остина, – отвечает монахиня, – но я предостерегаю тебя от путешествия в это место. Красная смерть особенно сильна там. Королевский
Эд не сдерживает кривой ухмылки.
– И когда же это случится?
– Когда Красная смерть отступит, – невозмутимость старухи пугает. Она говорит об эпидемии, как о дожде или тумане.
– Через год? Или даже два? – Сарказм в голосе Эдварда звучит слишком явственно. Впрочем, старуха не обращает на него никакого внимания. – Разве они там не умрут от голода?
– Не умрут. Каждое утро им оставляют еду у порога церкви Светлого Воскресения. До сего дня, насколько мне известно, еду забирали.
Эд растерянно кивает – мыслями он уже стремится к приории Святого Остина, к храму Светлого Воскресения. Монахиня успокаивающе касается ладонью его рукава.
– Иди с миром. Все в руках Всевышнего. Он не даст невинной душе пропасть.
Тяжелая дверь с глухим стуком закрывается за спиной Сола. Дождь из легкой мороси превратился в затяжной осенний ливень. Крупные капли глухо стучат по брусчатке, хлюпают в мутных черно-серых лужах. Нужно возвращаться: выяснить, где расположена приория Святого Остина и как обойти сторожевые посты; собрать «джентльменский набор» – воду, еду и оружие.
Эд почти не чувствует холодных капель на своей коже. Сейчас необходимо сосредоточиться – иначе мысли сами собой начнут вертеться вокруг Алины, Плакальщиц и Красной Смерти. Плохое сочетание – с таким ничего толкового ни выдумать, ни сделать не получится. Тяжелое, серое небо, кажется, сверлит его сотней неприязненных взглядов. Волнение смешивается со страхом, но вместе с этим появляется – впервые за много дней – предательское, щекочущее чувство, что всего этого на самом деле не происходит.
До рассвета остается еще пара часов, и улицы погружены в чернильный густой мрак. В этой части города не зажигают фонарей и не ставят на подоконники зажженных свеч. Этого попросту некому делать – большая часть домов покинута, а те немногие жители, что решились остаться (или не осмелились уйти), стараются ничем не привлекать к себе внимания. И мародеры отнюдь не главный из их страхов.
Спичка описал состояние заколоченных кварталов весьма ярко. Слухов о них ходило предостаточно: какие-то смахивали на правду, какие-то казались больным бредом. Оборванцы из мелких банд, которые разоряют брошенные дома, – это одно, а голодные призраки, упыри-трупоеды и воплощенные демоны болезни – совсем другое. Эду не хочется в них верить – даже невзирая на то, что своими глазами видел одетого в дорогой костюм мантикора. Но если верить Спичкиным россказням, то к заколоченным кварталам нельзя приближаться и на ружейный выстрел.
Сейчас беспокоиться нужно о другом – впереди тускло горят костры сторожевого поста. Красные мундиры муниципальной стражи
Эд подбирается ближе, замирая в густой тени небольшой подворотни, всего в десятке шагов от поста.
– Что-то сегодня тихо, – доносится до него сиплый голос одного из стражей.
– Перекрестись! – зло одергивает его другой. – Тебе мало прошлой ночи?
– Брр! – В голосе первого звучат страх и отвращение. – Такой свистопляски давно не было. Я уж боялся, что пойдут на нас.
Сол внимательно осматривает подворотню. Узкое пространство между двумя обшитыми доской стенами, не шире метра. Дерево уже порядком подпортилось, там и тут зияют бреши, обнажающие известняковую кладку. Можно рискнуть и, упираясь ногами, попробовать подняться на крышу. Во всяком случае, иной способ обойти пост пока на ум не приходит.
– Это все Гробовщики с Плакальщицами, – недовольно рявкает второй. – Еще одно бесовское гнездо разворошили. Святоши, как же! Черта с два! Их там перережут, как свиней, а у нас потом неделю все ходуном ходит.
– Не гневи Бога, – осторожно заявляет первый. – Это святые люди, и делают они богоугодное дело. Или ты сам хочешь вместо них туда отправиться?
– На кой оно мне надо? – глумливо интересуется его товарищ. – Наше дело – никого не пускать, никого не выпускать. Пусть черные мундиры с нечистью разбираются.
– Пока призывные бунты не утихнут, черным мундирам будет не до больных. И не до нас. Так что молчи и благодари святого Остина и Скорбящих Сестер, что у нас тут все тихо.
Эд начинает подъем – не спеша, размеренно. Обшивка немилосердно скрипит под его весом, и приходится часто останавливаться, чтобы эти жуткие звуки казались естественными. Сильный ветер, который поднялся ночью, помогает ему – он отчаянно треплет перекосившиеся рамы, свистит в щелях, хлопает ставнями. Наверху Эд оказывается минут через двадцать, весь в поту, отчаянно сдерживая одышку. Сотня килограммов собственного веса неприятно усложняет такие трюки, тем более что последний раз он так лазал лет в четырнадцать. Руки, цепляясь за карниз, скользят. Черепичная крыша покрыта какой-то жирной слизью. Понюхав руку, Эд с некоторым облегчением понимает, что это смешанный с дождем пепел. Стражники внизу сидят спинами к костру: один лицом к заколоченной приории, другой – в противоположную сторону. Они не видят друг друга – даже оглянись один из них, костер не дал бы ему разглядеть товарища.
– Так вот почему вы болтаете, как две кумушки, – неслышно бормочет себе Эд. – Боитесь упустить момент, когда одному вскроют глотку.
Голоса часовых с крыши почти неразличимы – Сол улавливает только обрывки: о выпивке и ставках в «Крысиной яме», о чьей-то блудливой жене, об очередном несчастном, попавшем в когти Рипперджеку. Стараясь не скрипеть осклизлыми черепками, он осторожно ползет по крыше на четвереньках. Не самый благородный способ перемещения, зато самый надежный – ухватиться тут не за что, а ограждений по краям нет.