Рубедо
Шрифт:
— Мне жаль, — с искренним сожалением сказала она. — Я бы хотела для тебя лучшей судьбы, мой Генрих.
— Наши желания ничего не значат, — ответил он. — Мы все в плену у своего рожденья. И убиваем себя во имя других.
Отстранившись от матушки, он вытянул руку ладонью вверх: на нее, точно привлекаемая невидимой силой, опустилась бабочка.
Глава 1.3. Дешевле чем булавка
Особняк барона фон Штейгер, затем полицейский участок на Бундесштрассе.
Сначала
Сперва — горячая ванна, затем — обед, который в Марго заталкивался почти насильно. После стопки бренди она ожила и больше не плакала.
«Слезами горю не поможешь», — так говорил барон, и Марго в очередной раз убедилась в справедливости поговорки.
Снова и снова прокручивая в голове случившийся разговор, она сперва корила себя за навязчивость и бестактность, потом вспоминала скучающий взгляд его высочества, последние нелепые обвинения, и вместо неловкости и досады приходила злость.
Ее грубо выволокли за дверь, на глазах у многих просителей. Наверняка, сейчас по Авьену ходят довольно скандальные сплетни, и нет никого, кто заступился бы за вдовствующую баронессу, заткнул сплетникам грязные рты, кто помог бы вызволить Родиона…
«На что ты пойдешь ради любви к брату?»
В тот же день Марго собралась на Бундесштрассе.
Великий Авьен — столица Священной Империи, город, отмеченный Богом, — со своими бульварами, соборами, доходными домами, эклектикой и барокко, с кричащими газетчиками, пестрой толпой, афишами, зазывающими на открытие театрального сезона, казался Марго напыщенно-пустым, где под внешней позолотой пряталась вековая гниль. Этот запах преследовал Марго всю дорогу до полицейского участка — может, виноваты сточные воды? Или солнце, слишком припекающее для августа? — и она прятала нос в надушенный платок. Хоть бы немного свежести! Но нет, течение Данарских вод лениво и сонно, реку давно приручили и заковали в гранитные берега. Наверное, она завидует своим свободным и бурным славийским сестрицам. Так Марго с тоской и завистью вспоминала оставленную родину: поместье в провинции, чистый воздух и простор. Где это все? Пожрал ненасытный огонь.
Как иронично: однажды сбежав от смертельной стихии, вновь оказаться в огненном гнезде Холь-птицы — владычицы Авьена.
С Родионом ей дозволили видеться каких-то пять минут.
Мальчишка еще более осунулся и побледнел. Рубашка, некогда белая и выглаженная Фридой, изрядно помялась, на плече желтели подпалины.
— Наверное, меня уже отчислили из университета, — первое, что сказал он сестре.
— Скажи, кто передал тебе бумаги, — ответила она.
— Они мои, — упрямо буркнул Родион и прошептал совсем тихо, под нос: — Я не имею права…
— Кого бы ты ни покрывал, — жестко заметила Марго, —
Мальчишка вдруг поднял лицо. Взгляд, всегда мягкий, задумчивый и будто бы погруженный внутрь, заострился и оледенел.
— Не смей! Ты не понимаешь, Рита!
Выпалил и осекся, нахохлился. Подпалины на рубашке выступили отчетливо и ярко — так бывало, когда Фрида, совсем юная и только поступившая в услужение, забывала вовремя убрать с сорочки нагретый утюг.
Марго не успела спросить: время вышло, и ее — взволнованную и злую, — повели назад.
— Он знает, Отто! — цедила она между глотками воды, обеими руками сжимая стакан, и нервно оглядывая кабинет инспектора Вебера, точно выискивала следы пребывания здесь настоящего злоумышленника. — Но боится сказать. А, может, ему окончательно задурили голову.
— Вы были на аудиенции у его высочества, Маргарита, — совершенно неуместно не то спросил, не то заметил Вебер.
— Вы в курсе?
Инспектор подкрутил ус, усмехнулся.
— Мне доложили сегодня утром.
Марго отставила стакан.
— Вы следили за мной, Отто?
— Не за вами.
Она сперва нахмурилась, потом вспомнила:
«Дворец напичкан шпионами. Подсматривают. Вынюхивают. А теперь проникли в мой собственный кабинет!»
— Я видела кронпринца здесь, — проговорила она, давя в груди закипающее волнение. — Той ночью, когда арестовали Родиона. Ведь он тоже был в борделе на Шмерценгассе, так? Скажите мне, Отто!
— Тише! — инспектор сдвинул брови и быстро глянул на запертую дверь, на зарешеченные окна, потом придвинулся к Марго и заговорил, понизив голос и тщательно подбирая слова: — Вы поступили опрометчиво, Маргарита. Похоже, хваленая выдержка оставила вас, раз вы решили в обход меня и моего начальства просить о помощи у августейших особ.
Марго вскочила, порываясь ответить, но жесткая рука инспектора вернула ее на стул.
— Сидите! — нотки, не терпящие возражений, показались ей знакомым — так говорил покойный муж, и Марго привычно застыла, переплетя пальцы и в тревоге глядя в свинцово-серые глаза полицейского. — Пока я мало могу сделать для вас, но перевести вашего брата в более щадящие условия я в состоянии. Был, — поправился Вебер, от этого короткого слова в груди похолодело и сжалось. — Но после вашего прошения, — инспектор скривился, точно высказанное слово причинило ему боль, — к герру Зореву присмотрятся особенно тщательно. Уже спрашивали стенографию его допроса…
— Боже! — простонала Марго.
— Именно, — быстро ответил Вебер. — А скоро начнут копать и под вас, не сомневайтесь. К тому же, вы сами проболтались перед его высочеством о своей связи с полицией.
— Его высочество принял меня за шпика!
— И не без основания. Он находится под наблюдением двадцать четыре часа в сутки.
— И вы знали, что кронпринц был на Шмерценгассе? — выпалила Марго, стискивая резную спинку.
— Кронпринц Эттингенский почетный гость этого заведения.