Рубеж
Шрифт:
На какой-то миг он замер, по своей привычке подпер двумя пальцами щеку. Нога на ноге, подрагивает острая коленка, взгляд на миг затуманивается, мысли где-то в стороне. В левой руке дымится сигарета, на колено беззвучно сыплется пепел, очнувшись, он сокрушенно сдувает его, потом вскакивает, энергично отряхивает брюки. В этот момент, как и в предыдущий, он всецело самопоглощен.
Мой собеседник – Глезденев. Он непоседа и мальчуган по характеру. Если можно назвать мальчуганом майора авиации, который к тому же еще и небольшой начальник. Кем и чем он руководит, к примеру, человеку стороннему безразлично, и все же в мимолетных наблюдениях можно быть однозначным: «шефом» Глезденева назовет человек, у которого небогатая
Он слушает меня, подперев щеку двумя пальцами правой руки. Слушает, пока не наскучу. Когда он улыбается, щербинка между двумя передними зубами выдает говоруна и любителя слегка «присвистеть». В этот момент четко прорисовываются его скулы, выдают удмуртское происхождение. Жесткие черные волосы прикрывают лоб, шею, и, когда во время разговора он вертит головой, обращаясь то к одному, то к другому собеседнику, волосы топорщатся на воротнике кителя. В моде были длинные волосы.
А еще вне связи с модой он носит высокий каблук, грубо попирая уставные нормы, за что порой бывает бит.
Человеку свойственно стремление быть лучше. Красивей…
Я чувствую, что надоел майору, потому что майор делает порывистое движение, будто собираясь взлететь из кресла. Но он только неким полупрыжком, полуброском занимает другой угол обширного кресла.
Майор негодующе откашливается и замечает, что я не прав. Я восклицаю с недовольством обратное. Чаще всего он сражает своей логикой. За спиной у майора – наша огромная страна в виде карты СССР, за моей – лишь карта ДРА. Ну а главное, он старше, и кроме страны, за его спиной – ВПА[3]. Где-то в недрах стола Глезденева покоятся академические конспекты, из которых он время от времени черпает и выдает нам что-то очень научное, просто пугающе научное. «Контент-анализ»… У меня это вызывает священное благоговение. Мудрость богов, номенклатурные тайны. «Тезаурус неадекватен реципиенту».
Но сейчас я не соглашаюсь. Наш спор подобен проливному дождю с грозой. Вспышка – грохот – и все смыло. Я стараюсь доказать, что человек не имеет морального права уйти с последнего курса училища (об этом моя недавняя статья во «Фрунзевце»), ведь на него столько угрохано средств. Глезденев категоричен и горяч: и хорошо, что ушел, значит, поступил честно, не будет мучиться и служить шаляй-валяй. Я замечаю, что здесь пахнет трусостью перед Афганом… В общем, каждый остается при своем. Долго спорить не принято, это скучно до неприличия, да и времени нет. Нависает бремя несделанной работы. В нашей замечательной полувоенной, полуфронтовой организации время летит, как шквал, как рота, срывающаяся вниз по крутой лестнице.
И какие могут быть невзгоды, когда за пыльным оконцем кабинета бушует ташкентская весна, трезвонят, грохочут трамваи, и кажется: это наша жизнь стремительно несется вместе с половодьем улицы.
* * *Бывает, о человеке узнаешь больше, когда его нет рядом с тобой. Так, не надеясь на объективность и беспристрастность своей памяти, я стал встречаться с людьми, которые знали Валерия Глезденева.
С майором Николаем Донских, светловолосым крепышом-десантником, встреча произошла в редакции на Хорошевке. Мы сидели в кабинете, маленьком и захламленном грудами гранок, плотоядно именуемых «кусками». Нам постоянно мешали, кто-то входил, что-то спрашивал, бесконечно хлопала дверь. Все это осталось на фоне сухого шороха записанным на магнитофонной пленке.
– В Афганистане я служил в 1981-1983 годах. Сначала был секретарем комитета комсомола артполка, через год – помощником начальника политотдела по комсомольской работе. Душа не лежала к этому назначению, ну да в армии об этом не сильно спрашивают. С ребятами из окружной газеты «Фрунзевец» встречался часто.
Разные
Эта первая встреча была в августе 1982 года. А потом, уже вместе, мы пошли на операцию. Был декабрь 82-го года.[4] Управлению полка на своих штатных машинах предстояло совершить марш в район Джелалабада. В этот полк, в просторечии именуемый «полтинником», меня и направили. От политотдела. Сел на броню и поехал. Без приключений добрались до окраин Джелалабада, там – на аэродром, выстроились в колонну. Пока суд да дело, пошел на ЗВС, звуковещательную станцию, там, в агит– отряде, были знакомые ребята. Потом «вертушки» сбросили командование армии, на аэродроме суета, народу невпроворот. Вдруг вижу, из скопища людей выныривает знакомое лицо – Глезденев. Мы еще не были знакомы. Он – майор, я – старший лейтенант. Первому подходить неудобно. Смотрю, он направился в расположение второго батальона. Запросто, как старый знакомый, подошел к офицерам, с комбатом Карповым обнялся, с замполитом Гапоненко. Я тоже подошел, поздоровался, представился корреспонденту. Он тоже: майор Глезденев, Валерий. Вот так произошла наша вторая встреча. Было уже темно, и скоро легли спать. А наутро так получилось, что оказались в одной «бээмдэшке».[5] Замысел предстоящей операции состоял в том, чтобы прочесать берега реки Кунар от Джелалабада вверх по течению. Вместе с нашими десантниками взаимодействовал афганский разведбат из армейского корпуса в Джелалабаде. «Зеленые», то есть правительственные войска, приданные нашим подразделениям, действовали поротно.
Никто не знал, чем закончится операция, сколько продлится дней. Но уже готовилась медслужба к приему раненых, покалеченных, изувеченных металлом войны. И соответствующие тыловые службы с жестким рационализмом уже прикидывали, сколько может понадобиться гробов на первую же неделю операции.
К полудню прошли около двадцати километров. Перед сумрачным устьем ущелья остановились. Командир построил десантников. Лица их жарко лоснились, кто-то уже непослушными пальцами нащупывал флягу, оглядывался: ведь пить пока рано. Вода дороже всего. Эквивалент жизни.
Перед строем вырос замполит батальона. Скользнул взглядом по багровым лицам солдат. К нему подошел Донских:
– Какая дальнейшая задача?
– А черт его знает… – негромко пробормотал Гапоненко. – Ущелье надо прочесывать.
Глезденев, уже полностью экипированный во все десантное, в бушлате, комбинезоне, с автоматом и боеприпасами, терпеливо ждал, когда у командиров созреет готовность к действию. Его натура не переносила промедлений, долгих раздумий, колебаний. Но в роли гостя приходилось помалкивать и ждать приглашения. Впрочем, при случае он не дожидался оного.
– Ну что, идем с четвертой ротой? – Глезденев пытливо глянул на представителя политотдела.
– Идем, – с готовностью согласился Донских.
И пошел первым.
Джелалабадские тропики… Совсем недалеко – оазисы. А здесь – «каменные джунгли», мегатонный мир, угрюмые морщины горного края, хаотичные напластования сланца, гранитные кручи, мраморная проседь средь черных скал.
Рота растянулась и перешла на тот полуавтоматический, бездумный ход, когда все мысли не идут дальше очередного шага, когда все внимание и воля сосредоточены на том, чтобы сохранить равновесие, не рухнуть под тяжестью навьюченного снаряжения, оружия, боеприпасов. Патроны, минометы, плиты от них, пулеметы, вода, гранаты, сухпай – весь этот скарб войны, который питает и человека, и его оружие, с каждым новым километром по горам «прибавляет» в весе как минимум на килограмм.