Рубеж
Шрифт:
Воронцов уточнил порядок поддерживания радиосвязи, маршрут выдвижения. Паек приказал взять из расчета на пять дней.
– Все, не теряйте времени!
V
Читаев, с треском отворив дверь, вошел в комнату. Дверь все время застревала в проеме.
– Третьей роте тревогу объявили, – сообщил он громко и с размаху сел на кровать. Она жалобно взвизгнула под ним.
– А что случилось?
Лейтенант, сидевший за столом, отложил в сторону недописанное письмо. Читаев, не глядя, потянулся рукой к магнитофону – убавить звук.
– Фуйня случилась! Душманы выкрали наших спецов. Угнали вместе с автобусом.
– Это с мукомольного? – воскликнул Владимир.
– Оттуда… Роту Гогишвили отправляют на поиски.
– Далеко?
Читаев пожал плечами.
– А они что, без оружия были? – снова спросил Владимир.
– А хрен его знает…
В коридоре модуля загрохотало: кто-то в темноте зацепился за бачок для питья, стоявший у входа. Раздавались тяжелые шаги и трехэтажный мат.
– Идет Алеша, гремя победитовыми подковами, – прокомментировал Читаев.
В следующую секунду дверь растворилась с еще большим треском, в комнату ворвался широкоплечий старший лейтенант с гусарскими усами. Это и был командир первого взвода Алексей Водовозов.
– Слышали? – прямо с порога гаркнул он.
– Слышали, – ответил Хижняк.
– Вот суки, что творят! – продолжал греметь Водовозов. Тише он говорить не умел – на определенной, по мере уменьшения, мощности звука голос его срывался, переходил в трагический свистящий шепот.
«Сейчас начнет ходить взад-вперед по комнате, расталкивая стулья», – подумал Читаев и не ошибся.
– Вот и строй этим чуркам социализм, – продолжал Водовозов, меряя своими шагами крохотную комнатушку и каждый раз резко отодвигая стул, стоящий посредине. Казалось, что именно этот стул, беспрестанно попадающийся ему на пути, был виновником всех бед и напастей. – Найдут или нет? – вслух подумал Водовозов и сам себе бодро ответил: – Должны найти. Если не перерезали. Ты как думаешь, Читаев?
Сергей не ответил, потер ладонью светло-пепельный ежик волос.
Алексей, не дождавшись ответа, встал, по привычке мельком глянул в зеркало, поправил смоляной чуб над облупившимся носом.
– Схожу в роту, проверю, как там дела, – сказал он, надевая фуражку. – Чтобы все было чин-чинарем.
– Думаю, скоро и мы подключимся к поискам, – повернулся Читаев к замполиту, когда Алексей ушел.
Сергей исполнял обязанности командира третьей роты. Капитану Сахно, которого он замещал, перед самым отпуском крупно не повезло. Отправился он на бронетранспортере, уже с отпускным чемоданом, на аэродром. И надо же было такому случиться, что везучий и всегда удачливый Сахно, который ни разу не подрывался, не попадал под сильный обстрел и вообще жил без бед и невзгод, наскочил в этот раз на мину. БТР так тряхнуло, что оторвались два колеса. Пострадал же один Сахно: упал с брони – и неудачно, поломал руку. Пришлось вместо отпуска ехать в госпиталь. Читаева назначили как более опытного, он уже год отслужил в Афганистане.
VI
Воронцов то и дело вставал из-за стола, закуривал очередную сигарету, бросая хмурые взгляды в окно. На улице темнело. Частые порывы ветра подымали пыль над дорогой, временами они затихали и как бы подкрадывались, вдруг раскручивали пыль в маленькие шелестящие смерчи. На зубах хрустел песок.
Два взвода Гогишвили в установленное время выходили на связь. Доклады поступали неутешительные. Душманы и их заложники как в воду канули.
– Угораздило
В углу ударили большие часы: «Дин-донн!» – пять. Эмалированный круг с римскими цифрами, под ними – медно отсвечивающий маятник за стеклянной дверцей. Подарок первого секретаря городского комитета НДПА. Два флажка – советский и трехцветный афганский – на специальной подставке для часов. Ухоженный кабинет был гордостью комбата.
– Иди узнай, Птицын, – сказал Воронцов, оторвавшись от своих мыслей, – может, какое сообщение есть.
Минут через пять Птицын вернулся.
– Все по-старому, – доложил он.
– Третий день – и все впустую, – в сердцах бросил Воронцов. Несколько раз он испытывал желание хлопнуть дверью кабинета и лично ринуться на поиски. Во главе роты.
Тубол требовал активности. После его звонков Воронцова всегда одолевали тоскливые мысли. Его обижало, что Тубол, требуя от него решительных действий, неизменно подчеркивал: специалистов надо найти во что бы то ни стало. Складывалось впечатление, будто он, Воронцов, этого не понимал. И, во-вторых, не нравились Воронцову постоянные намеки: «Стараться можно по-разному…» Выходит, он не старательный офицер, все, что ни делает, – так, только для виду, а он, Тубол, это прекрасно видит и понимает. «Эх, не дадут дослужить спокойно», – думал Воронцов, доставал грязный платок, сморкался афганской пылью и не вспоминал об отпуске.
«Дин-донн!» – поплыл мягкий тягучий звук. Полшестого.
– Эти часы с ума могут свести, – буркнул Воронцов, не заметив двусмысленности фразы.
Он встал, подошел к окну. Над брезентовым рядом палаток вспыхнули фонари на столбах. Худосочные деревца, посаженные на одном из субботников, гнулись на ветру, как тростники. Хотя в кабинете было тепло, Воронцов физически ощущал, как сейчас холодно на этом пронзительном ветру, и зябко поежился, подумав о роте Гогишвили, которая сейчас далеко, среди гор. На чужой земле. Как они там? Он приказал взводам объединиться и действовать вместе. Только будет ли от этого толк?
Воронцов смотрел на палатки, на людей, которые сновали взад-вперед. «А вдруг Гогишвили уже их проворонил? Эх, надо было отправить Читаева».
Воронцов хорошо помнил, как прибыл в батальон Читаев – буквально через день после его приезда в ДРА. «Ну что, будем вместе служить?» – спросил он его на беседе. Читаев не ответил на риторический вопрос, и Воронцов понял, что подумал лейтенант: «Придется, раз ты комбат, а я назначен к тебе взводным». «С характером лейтенант», – сразу определил Воронцов, и это ему понравилось. Через несколько дней Читаев попал в душманскую засаду. В гиблой ситуации голову он не потерял, когда чуть стемнело, вывел людей под прикрытием дымов. Потом он докладывал, а Воронцов смотрел в чистые лейтенантские глаза и пытался найти в их глубине остатки страха. Но видел лишь, как мерцали холодные искорки спокойствия. И лишь что-то в голосе, наверное, излишнее старание говорить ровно и бесстрастно, выдавало пережитое напряжение. «Ведь как держится!» – думал Воронцов, глядя в невозмутимые глаза, и где-то в душе засомневался, сумеет ли сам быть таким же хладнокровным…