Рубеж
Шрифт:
И тут встрял Варлаша.
— Иоська, мы тебе не затычки, мы портные, зашьем разрыв. Нитки пришли.
У Семочки едва сердце не выскочило от такого обращения к хозяину.
— Какие нитки, Варлаша?
— А дрова.
— А ты что, ими в танки кидать будешь?
— Нет, я ими храм топить буду, чтоб нам тепло было. А кидать ничего не надо, танков не будет.
— И куда они денутся?
— А никуда. Они не заведутся. А те, что потом заведутся, на Александра Невского и нарвутся. Тут уж будет и наш черед Ярославичу помогать.
— Гляди, Варлашка, с тебя спрошу.
—
— Хорошо. Христос Воскресе!
— Воистину Воскресе!
На совесть сделан сталинский броневик, любой другой бы лимузин точно б разнесло.
— Ну, ребята, приехали. Назад нам хода нет, — сказал бывший поп полковой, глядя на силуэт проступающего сквозь снег храма. — Ну, пойдем с Богом.
Замок был сорван одним движением лома. И тут из снежной стены прямо к церковной двери вышли двое. Это были Ртищев и Весельчак. Взаиморастерянность всех пятерых не поддавалась описанию. Новоназванный Зиновий, покачивая головой, улыбался: увидеть вновь искровые, под стать своим, белогвардейские знакомые глаза он не предполагал ни при каких жизненных вывертах. И — на тебе. Иеромонах Тихон, поп полковой, поражен был не меньше: нельзя было и предположить встретить своего спасителя в этом месте в это время. Весельчак же, узнав своего бывшего патрона, само собой, расхохотался:
— А вы-то тут как, Зелиг Менделевич?
Тот молчал и улыбался.
— У вас партбилет с собой? — тихо, но выразительно спросил Ртищев.
Тут поп полковой, иеромонах Тихон объявил громко, уже не сдерживая улыбку:
— Так, всем молчать, счеты не сводить, слушаться меня. Согласно распоряжению Верховного Главнокомандующего на этом месте у меня абсолютная власть, и я объявляю вас в своем распоряжении.
— Ну, тогда благослови, что ли, батюшка, — вздыхая, сказал Ртищев и, сняв рукавицы и сложив ладонь к ладони, подошел к священнику.
— Бог да благословит тя, во имя Отца и Сына и Святаго Духа, — проговорил тот, широко крестя и неотрывно разглядывая лицо Ртищева. И совсем тихо прошептал, крестя уже себя: — Действительно, чудо... при моем сане не должно чудесам удивляться, однако... еще утром в тюрьме был, думал, на расстрел ведут или за очередным смертным приговором, а оказалось — через сталинский кабинет — вот сюда! Но что тут тебя увижу... — батюшка, улыбаясь, покачал головой.
Улыбнулся и Ртищев:
— А я уверен был, что вас увижу. Да-да, сюда ведь и шел. И не с пустыми руками.
Когда же он извлек из рюкзака икону, бывший поп полковой остолбенел. Наконец, вымолвил:
— Ой, Господи, вот уж, действительно, нечаянная радость! Ну, подходите, всех благословлю и молебен отслужим Царице Небесной. Паникадила там, интересно, целы?
— В июне были целы, — отозвался Весельчак и, как только Варлаам отошел от священника, подошел сам.
— Руки-то сложи, как положено, — сказал Ртищев.
— Да ладно уж, научится еще.
— На приговор попов отправлял, а вот что благословляться буду у самого упористого из них, ни в какой сказке такого не придумать. Ну, раз сам Верховный приказал... бать, ты, когда мне свой приговор вынесешь, то не мучай, а — сразу.
— Дурачок ты, за что ж тебя мучить? Ты ж меня «на вшивость» по всем статьям проверил. За это благодарить надо. Ты ж только и заставил бормотливое мое сотрясение воздусей в молитву обратить. Так что — низкий поклон тебе, Весельчак, — и батюшка низко поклонился.
— А тебе, комиссар, особое приглашение надобно? — игристые белогвардейские глаза очень значительно дополняли задушевно-зловещее звучание вопроса.
— А ну-ка, перестань, — цыкнул батюшка. — Это дело добровольное.
— А он добровольно. Ты ж у нас доброволец? — белогвардейская искристость вплотную приблизилась к тоже почти смеющемуся бывшему Зельке. — Сам пойдешь, или попросить? Но учти, уже не голосом.
— Христос Воскресе! — гаркнул в ответ Зиновий. У Ртищева вскинулись рывком глаза, рот открылся, и он сел на снег. Весельчак только рот открыл и застыл окаменело. Надвинулся на Ртищева Зиновий:
— Христос Воскресе!
— Воистину Воскресе! — крикнул тот и взакат расхохотался. И продолжал хохотать уже лежа спиной на снегу.
Из крещенской проруби голого Зиновия вынимали Ртищев и Весельчак. Весельчак веселился перманентно, пару раз Ртищев одергивал его, потом бросил, он сам был не в себе от всего происходящего. В алтаре непрерывно пел хор с пластинки — Царице моя Преблагая... И новокрещенный Зиновий видел их сейчас всех, на клиросе стоящих, расстрелянных по его приказу 20 лет назад. Рядом с прорубью догорала его одежда. Подошел иеромонах Тихон вместе с Варлашей. Тихон протянул ему сверток:
— Надевай, нечего больше, а и не зря — Божье решенье выходит, а значит, мое благословение. Твое.
— Что это?
— Схима.
— Да вы что?!
— Надевай. Здесь схимник похоронен, я его отпевал, герой Плевны, это его схима. Вторая. И в схеме будешь ты Павел, героя Плевны тоже так звали. Архиерей, если еще вообще архиереи остались, благословит, я упрошу. Все.
— Батюшка, да ну... Ну какой из меня схимник!.. Да я своим приказом двух схимников собаками затравил!.. Одного в печке живьем сжег!..
— Затравлены твои приказы, живьем сожжены.
— Во мне нету никаких сил ни на что, батюшка, схимник — это молитва, а какой из меня молитвенник, хотя, по должности бывшей... Бывшей! — криком провозгласил Зиновий, — Бывшей!.. Знаю все!.. А... А произнести их страшно...
— Да это и есть ведь страх Господний, родненький, вселяется в тебя начало премудрости.
— Да какая там премудрость... Чувствую, вижу броню молитвы твоей и Варлашкиной, и ничего больше, сам полностью бессилен и... атаки чувствую.
— А они не иссякнут, они умножаться, крепи теперь и сам ее, присоединяйся.
— Нечем крепить, батюшка!
— Найдется, ты, главное, сам себе директиву номер один не издавай, огонь по ним, гадам, из всего, что есть в душе, не провокация это — война!
— Варлаш, помнишь то место, где храм в асфальт закатан, где ты мне святое место прутиком обозначил?
— А то! Там, в твоей заначке, к которой ехал, там и все атрибуточки его, на место вернешь, там и служить будешь.
— Чего?! Как служить?! Ты чего несешь?