Рубеж
Шрифт:
Я ни словом не обмолвлюсь об Ангеле, на камне сидящем, но факт-то есть факт, исто-ри-ческий! — иеромонах Тихон поднял палец вверх. — Тела нет, стражи нет. Так?
— Да.
— Я не буду тебя спрашивать, где тело, ибо ответ «не знаю» противоречит нашему договору. Я знаю — воскрес Христос в теле Своем, но пока я этого не говорил, юрис-пруденс дожмем до конца. Что апостолы, в разброде находясь, и вообще исходя из уже обрисованного, к исчезновению тела и бегству стражи непричастны, ибо даже не смешно, согласен?
— Да.
— Что бегство такой стражи возможно, только если она увидела такое, от чего, устрашившись, они стали как мертвые — это из Евангелия, но вполне юрис-пруденс, и только это логично, так?
— Ну-у... Да.
— Да никаких «ну», только «да», родненький, от логики не отступай. Ну и куда они дернули с физиями, как у мертвых?
— Ну — да!
— «Ну» не слышал. Ну, а кто начальник? Точно, Пилат начальник, который способен (согласно историческим документам) на все, кроме одного — пощады. И я не буду задавать глупый вопрос, что бы сделал с ними Пилат, если бы они, вломившись, плакались бы ему, что печати сорваны, камень отвален, тела нет, его похитили ученики, пока они спали. О, родненький, благодарю за улыбку, тебе очевидна невозможность сей ситуации. Логика — это наука! А ведь стражники даже не наказаны. Тебе не кажется это странным? Да или нет?
— Ну... Да.
— А мне без «ну» — нет! Да они вломились с никакими, перекошенными от ужаса мордами и орали на коленях не своими голосами (лучшие из лучших!) что видели Ангела, отвалившего камень, видели выходящего из пещеры живого Христа! Лучшие из лучших римских легионеров не подвержены сонным галлюцинациям! Они орали о воскресении Христа, и Пилат им поверил, он знал, что это Необыкновенный Узник, он видел его Царственное, Божественное молчание на допросах, и обещание Его воскреснуть он воспринимал со страхом, как возможную реальность. И вот она возможность: невозможные, истеричные морды «как у мертвых» у лучших из лучших, бесстрашных победителей всех сражений, орущих, что воскрес Христос и из пещеры вышел живым. И Ангел на камне, как молния. И проскрежетал он своим лучшим из лучших, чтобы шли они к этим синедрионщикам, которых он люто ненавидел, да и взяли бы деньги, и взяли бы их себе, а он, Пилат, их прикроет, отпишется императору, что не римская стража была, поди проверь. Логично, родненький?
— Да, — тяжко выдавилось-вывалилось это «да».
— «И пронеслось слово сие между иудеями до сего дня» — это из Евангелия. А? Ай-да иудеи! Такую клюкву проглотили?! А где ж хваленый юрис-пруденс. За такую кражу уголовное дело надо завести? Не заведено. Да взять этих всех растерянных рыбаков, да и вытрясти из них — где тело, да выкинуть его уже разлагавшееся на площадь — нате, любуйтесь, приверженцы Его — вот он, гниющий самозванец. Торжество логики и юрис-пруденса, и пинали бы бывшие приверженцы смердящего самозванца, и никакого христианства и в помине не было бы, чего и хотел синедрион. Ну так и что же? Да апостолам ни разу даже не намекнули ни о какой краже! И когда они, окрыленные и преображенные, везде возглашали о воскресшем Христе, — ну обвиняй их в краже, требуй тела, они ж не прячутся. Ни обвинений, ни требований. Ай да юрис-пруденс!.. И вот не юрис-пруденс, а торжество логики, а значит, и Православия. Они все (кроме одного) претерпели мученичество за воскресшего Христа. С радостью! Скажи, родненький, логично ли, запрятав гниющее тело, объявить о воскресении ну и что-то с этого поиметь? Я сам отвечу — вполне. Но на смерть с радостью идут за правду, за заветное, за что-то для тебя святое. А за закопанный труп, за вранье про него? Вообще за заведомое вранье, подлянку да за деньги даже просить о казни, ради вранья-подлянки станет кто? Я утверждаю, что — нет.
— Я тоже.
— Ну, уже даже не «да», — иеромонах Тихон улыбнулся во весь рот, — и вот окрыленные апостолы, все последующие мученики и проповедники несли в себе веру, которая не тщетна. Да потому что каждая клетка каждого человека пропитана Совестью, звуковое выражение пропитки — голос, голос правды, голос Божий. Силы изгнать из себя совесть у человека нет. Отнята ли возможность не слышать ее? Нет, она всегда слышна. Возможность не слушать ее и не слушаться есть и не отнимается. Возможность совлечь, вытащить из каждой клетки пропитку, затолкать ее в клетку-камеру, а клетку загнать в самую глухую дыру-периферию сознания — есть и не отнимается.
Каждая клетка обессовествленного нутра-сознания Зелига Менделевича была пропитала легионерами (лучшими из лучших) из войска князя мира сего, совестливая пропитка ВСЯ сидела в клетке-камере в глухой дыре-периферии сознания Зелига Менделевича, окаменное нечувствие которого почти равнялось савловому абсолюту, любая атака на него — это атака стрелы против брони Т-34, тут нужно противотанковое
— Это гееннский смрад, — прощебетала ласточка, что сидела на ухе у «я» Зелига Менделевича, — он сопровождал тебя всю жизнь, а ты воспринимал его как французские духи.
И вдруг замерло все, и ласточки застыли, затихли, и сгусток с той стороны перестал рваться, но гореть, выть и вонять не перестал. Все замерло, ожидая решения. И наполненное слезами совести «я» родненького выкрикнуло воняющее-горящему сгустку: «Сгинь! Сгинь, падла! Здесь остаюсь! До конца жизни. И запасной засов в двери клетки закрыл. Все! Сгинь!..» И тут глаза у родненького вспучились, рот его раскрылся до размеров, которых нет ни у одного открытого рта, и из него с ревом «р-ры-их» вырвался, выблевался шевелящийся комок размером с ведро, торпедировал, пролетев рядом с ухом Семочки, лобовое стекло, оставив на нем фигуристую кляксу, и исчез в метели. Невозможная вонь заполнила собой салон, ошалевший Семочка распахнул дверь, а Варлаша вскинул вверх руки и запел дребезжащим тенором:
— Яко исчезает дым, да исчезнут.
И вмиг пропала вонь, и растаяла клякса на ветровом стекле. Тяжко дыша, Семочка сказал:
— Теперь я знаю, как пахнет преисподняя. Что это было, батюшка?
— Торжество Православия, — ответил Тихон и ожидающе обратился к родненькому:
— Не тщетна вера наша, родненький, потому что.
Родненький с улыбкой рот до ушей, с уже не вспученными, но еще огромными глазами сказал тихо:
— Потому, что Христос воскрес.
— Воистину Воскресе, — рявкнули остальные трое и громче всех Семочка. И все трое стали неотрывно смотреть на родненького, бывшего Зельку, ныне Зинку или Зиночку, и видели сильно улыбающегося, сильно горбоносого и сильно пожилого человека. Полностью обессиленный, он часто дышал.
— Мне 75, братцы, юбилей и как раз 22-го июня. Отмечать в Брест поехал, я оттуда. Отметил.
Он вдруг притянул портрет Царя с выбоиной, поцеловал выбоину и прошептал:
— Прости, — и затем вдруг поднял портрет и заорал во всю мощь, что оставалась еще в нем, юбилейном.
— Христос Воскресе!
— Воистину Воскресе! — грянули остальные трое, так грянули, что казалось, сталинский броневик сейчас на куски разнесет.
— А сейчас вот что, — сказал тут Семочка, — а попрошусь-ка я сейчас у товарища Сталина остаться с вами там, куда едем. У меня тут спецсвязь есть для экстренных случаев. Прямо к нему. И броневик этот попрошу оставить, он же в самом деле броневик, и пропрет через чего хошь не хуже танка. Боеединица что надо. А там ведь кроме крепких храмовых стен ничего больше нет.
И тут у бардачка щелкнуло, гуднул зуммер и оттуда раздался голос:
— Семочка, как меня слышно?
Семочка обалдело уставился на то место, откуда шел голос.
— Спакойно, Семочка, я понял, слышна хорошо. Я разрешаю все, о чем ты просил, мне есть на чем ездить. Теперь я за тот рубеж, куда вы едете, спокоен. Скоро на Казанский вокзал подойдет эшелон с танками. Полк имени Александра Невского. Головной танк — «Генералиссимус Суворов». Он пойдет через мост мимо вашего храма. Продержитесь до их подхода, там, куда вы едете, разрыв во фронте, и заткнуть его нечем, кроме вас.