Руби
Шрифт:
Голова бабушки склонилась, плечи задрожали. Я быстро подошла, чтобы обнять ее, тоже плача с ней вместе о матери, которую никогда не видела, никогда не знала, никогда не слышала, как она произносит мое имя. Что расскажет мне о ней? Кусочек ленты, которую она носила в своих темных с краснинкой волосах, какая-то ее одежда, несколько старых выцветших фотографий? Никогда не знать звука ее голоса или ощущения ее груди, когда она обнимает и утешает меня, никогда не прятать лицо в ее волосах и не чувствовать ее губ на моих младенческих щеках, никогда не слышать ее чудесного невинного смеха, который описывала бабушка, никогда
Как могла я теперь любить или хотя бы быть снисходительной к человеку, который волею судьбы стал моим настоящим отцом, который предал доверие и любовь моей матери, разбил ее сердце и обрек на гибель?
Бабушка Катрин вытерла слезы, выпрямилась и улыбнулась мне.
– Ты сможешь простить меня, Руби, за то, что все это я держала в тайне до сего времени? – спросила она.
– Да, Grandmere. Я знаю, ты сделала это из любви ко мне, чтобы защитить меня. А мой настоящий отец, он узнал когда-нибудь о том, что случилось с моей матерью, он узнал обо мне?
– Нет, – бабушка покачала головой. – Это одна из причин, почему я поощряла твои занятия рисованием и почему хотела, чтобы твоя работа была выставлена в галерее Нового Орлеана. Я надеялась, что однажды Пьер Дюма услышит о Руби Ландри и заинтересуется.
То, что ты никогда не знала своего отца и свою сестру, причиняло мне глубокую боль и тревожило совесть. А теперь я сердцем чувствую, что ты должна их узнать, и это скоро произойдет. Если со мной что-нибудь случится, Руби, обещай мне и поклянись, здесь и теперь, что отправишься к Пьеру Дюма и расскажешь все о себе.
– С тобой ничего не случится, Grandmere, – возразила я.
– И все же обещай мне, Руби. Я не хочу, чтобы ты оставалась здесь и жила с этим… этим негодяем. Обещай! – потребовала бабушка.
– Обещаю, Grandmere. А теперь давай закончим этот разговор. Ты устала, тебе нужно отдохнуть. Завтра будешь как новенькая, – сказала я.
Бабушка улыбнулась и погладила меня по голове.
– Моя красивая Руби, моя маленькая Габриэль. Ты совершенно такая, какой мечтала видеть тебя твоя мать, – проговорила старушка. Я поцеловала ее в щеку и помогла подняться.
Никогда бабушка Катрин не выглядела такой старой, как когда поднималась к себе в спальню. Я последовала за ней, чтобы быть уверенной, что с ней все в порядке, и помогла старушке улечься в постель. Потом, как это часто она делала со мной, я подтянула одеяло к самому ее подбородку, встала на колени и поцеловала, желая спокойной ночи.
– Руби. – Бабушка схватила меня за руку, когда я собралась уходить. – В сердце твоего отца должно быть что-то очень хорошее, несмотря на то что он совершил, не зря же твоя мать так сильно полюбила его. Ищи в нем только хорошее. Оставь место в своем сердце для любви к этой доброй части отца, и когда-нибудь ты обретешь покой и радость, – предсказала она.
– Хорошо, Grandmere, – ответила я, хотя не могла себе представить, что смогу почувствовать к отцу что-либо, кроме ненависти. Я потушила свет и оставила бабушку в темноте искать на ощупь призраки ее прошлого.
Я вышла на галерею и села в качалку, глядя в ночь и стараясь разобраться в том, что рассказала бабушка Катрин. У меня есть сестра-близнец. Она живет где-то в Новом Орлеане и, может быть, сейчас так
А что мой отец? Конечно, он не знал о моем существовании. Как он поведет себя? Может, посмотрит на меня свысока и не захочет признать? Будет ли ему стыдно? Решусь ли я отправиться к нему, ведь бабушка предполагала, что когда-нибудь это случится? Само мое присутствие невероятно осложнит его жизнь.
И все же… Я не могла не ощущать любопытства. Каков он был на самом деле, этот человек, завоевавший сердце моей красивой матери? Мой отец, таинственный смуглый незнакомец с моих картин.
Глубоко вздыхая, я смотрела сквозь темноту на ту часть протоки, которая была освещена серебром бледной луны. Я всегда чувствовала здесь глубину тайны, окружающей мою жизнь. Я всегда слышала шептание в тенистых уголках леса. И действительно, животные, птицы, особенно болотные ястребы, казалось, хотели поведать мне о том, кто я и что случилось пятнадцать лет назад. Темные пятна в моем прошлом, трудная жизнь, напряженность и беспорядок в отношениях бабушки Катрин и дедушки Джека сделали меня более взрослой, чем мне бы хотелось в мои пятнадцать лет.
Иногда я завидовала другим девочкам-подросткам, беспечно веселящимся, не отягощенным обязанностями и заботами, которые заставляли меня чувствовать себя значительно старше своих лет. Но то же самое было и с моей бедной матерью. Как быстро пролетела ее жизнь. Только что она была подобна наивному ребенку и жила, исследуя, открывая мир, как ей казалось, среди вечной весны, но затем внезапно накатились черные тучи и похитили ее улыбку, ее смех замер где-то в болотах, она выцвела и постарела, как лист преждевременной осенью ее короткой жизни. Как несправедливо. Если существуют рай и ад, думала я, то они находятся прямо здесь, на земле. Не нужно умирать, чтобы туда попасть.
Измученная, с головой, кружащейся от откровений, я поднялась с качалки и быстро отправилась спать, выключая по пути свет и оставляя за собой след темноты, ведущий в мир демонов, которые с таким азартом играли нашими ранимыми сердцами.
Бедная Grandmere, подумала я и прошептала молитву, сколько ей пришлось пережить, но это не помешало ей заботиться о других и особенно обо мне, не ожесточило ее и не сделало циничной. Никогда еще я не засыпала, храня в сердце такую любовь к ней, никогда бы не поверила, что буду засыпать, плача о моей умершей матери, матери, которую я никогда не знала. Но я все же плакала, и гораздо сильнее, чем о самой себе.
На следующее утро бабушка с большим трудом поднялась и отправилась на кухню. Я слышала ее медленные, тяжелые шаги и решила, что во что бы то ни стало подбодрю ее и приведу в свойственное ей оживленное состояние. Во время завтрака я не вела разговоров о вчерашнем дне и не задавала вопросов о прошлом. Вместо этого я болтала о нашей работе и особенно о новой картине, которую задумала написать.
– Это будет твой портрет, Grandmere, – сказала я.
– Мой? О нет, милая. Я вовсе не гожусь для этого. Такая старая, морщинистая…