Руби

Эндрюс Вирджиния

«Кто это?» – спросил я твоего деда.

«Всего-навсего моя дочь», – ответил он.

Всего-навсего его дочь? Я думал, это богиня, появившаяся, казалось, из самой протоки. Всего-навсего его дочь.

Я не мог ничего поделать с собой, понимаешь, я еще никогда не влюблялся до такой степени. Я использовал каждую возможность быть с ней, около нее, говорить с ней. И вскоре она, как и я, стала ожидать нашей встречи.

Я не мог спрятать своего чувства от отца, но он не мешал мне. Думаю даже, что он был заинтересован в наших частых поездках на протоку как раз из-за моих

развивающихся отношений с Габриэль. Тогда я не понимал, почему он поощряет все это. А следовало бы догадаться, когда в один прекрасный день его вовсе не огорчило мое сообщение о том, что Габриэль беременна от меня.

– Он за твоей спиной совершил сделку с дедушкой Джеком, – сказала я.

– Да. Но я не хотел, чтобы случилось что-то подобное. Я уже составил план, как обеспечить Габриэль и ребенка, и она была счастлива, но мой отец был одержим своей идеей, просто потерял разум из-за нее.

Он глубоко вздохнул, прежде чем продолжил.

– Отец зашел так далеко, что все рассказал Дафне.

– И что ты сделал тогда? – спросила я.

– Я не отрицал ничего. И признался во всем.

– Она была страшно расстроена?

– Она была расстроена, но Дафна – женщина с твердым характером, она, что называется, настоящая леди, – добавил отец с улыбкой. – Она заявила мне, что желает вырастить моего ребенка как своего собственного, сделать то, о чем просил мой отец. Понимаешь, он дал ей некоторые обещания. Но существовала Габриэль, с которой нужно было считаться, принимать во внимание ее чувства и желания. Я сказал Дафне, чего именно хочет Габриэль и что, несмотря на сделку, совершенную моим отцом и твоим дедом, она будет возражать.

– Бабушка Катрин рассказывала мне, как была расстроена моя мать, но я никогда не могла понять, почему она разрешила дедушке Джеку сделать так, как хотел он. Почему она отдала Жизель.

– Это не дедушка Джек в конце концов уговорил ее согласиться на сделку, – признался отец. – Это сделала Дафна. – Отец помолчал и повернулся ко мне. – Я вижу по выражению твоего лица, что ты этого не знала.

– Нет, – ответила я.

– Возможно, твоя бабушка тоже не знала. Ну ладно, довольно обо всем этом. Во всяком случае, тебе известно все остальное, – быстро сказал отец. – Не хочешь ли пройтись по Французскому кварталу? Вот улица Бурбон, прямо перед нами, – кивнул он.

– Да, хорошо.

Мы вышли из машины, и отец взял меня за руку. Мы медленно дошли до угла улицы и как только свернули за угол, послышались звуки музыки, раздающиеся из различных клубов, баров и ресторанов даже в такой ранний час.

– Французский квартал – это настоящее сердце города, – объяснял отец. – Оно никогда не прекращает своего биения. И, знаешь ли, на самом деле этот квартал вовсе и не французский. Он более испанский. Здесь случились два губительных пожара, один в 1788-м, а другой в 1794 году, и они уничтожили почти все первоначальные французские постройки.

Я видела, как увлеченно отец говорил о Новом Орлеане, и раздумывала, смогу ли так же восхищаться этим городом.

Мы продолжали прогуливаться мимо витых колоннад и чугунных оград двориков. Я услышала смех

над нами, посмотрела наверх и увидела мужчин и женщин, перегнувшихся через узорчатые железные перила балконов, служивших продолжением их апартаментов. Некоторые из них кричали что-то людям на улицах. В арочном подъезде чернокожий мужчина играл на гитаре. Казалось, он играл только для себя и даже не замечал людей, останавливавшихся на минутку, чтобы его послушать.

– Здесь многое связано с историей, – рассказывал отец. – Жан Лафит, знаменитый пират, и его брат Пьер заправляли своими контрабандными делами именно в этих местах. Многие отчаянные головы сочиняли в этих двориках хитроумные планы многих своих авантюр.

Я пыталась рассмотреть все: рестораны, кафетерии, магазины сувениров и антикварные лавки. Мы дошли до площади Джексона и собора Святого Людовика.

– Здесь первые новоорлеанцы приветствовали своих героев и проводили общественные митинги и празднества, – сказал отец. Мы остановились, чтобы посмотреть на бронзовую конную статую Эндрю Джексона, а затем вошли в кафедральный собор. Я поставила свечку бабушке Катрин и прочитала молитву. Мы вышли и погуляли по площади, по ее периметру художники продавали свои последние работы.

– Давай сделаем перерыв, выпьем кофе с молоком и поедим оладий, – предложил отец. Мне нравились эти оладьи, похожие на пирожные и посыпанные сахарной пудрой.

Пока пили и ели, мы наблюдали, как некоторые художники набрасывают портреты туристов.

– Ты знаешь художественную галерею Доминика? – спросила я отца.

– Галерея Доминика? Да. Она недалеко отсюда. Всего квартал или два направо. Почему ты спрашиваешь?

– Там выставлены несколько моих картин, – призналась я.

– Что? – Отец откинулся на спинку стула и открыл рот. – Выставлены твои картины?

– Да. Одна была продана. На эти деньги я и отправилась сюда.

– Не могу тебе поверить, – заявил отец. – Ты – художница и ни словом не обмолвилась об этом?

Я рассказала ему о своих картинах, о том, как однажды Доминик остановился около нашего придорожного прилавка и обратил внимание на мои работы.

– Мы пойдем туда немедленно, – сказал отец. – Никогда не встречался с такой скромностью. Жизель есть чему у тебя поучиться.

Даже я была ошеломлена, когда мы пришли в галерею. Моя картина с цаплей, взлетающей из воды, висела на видном месте в передней витрине. Доминика не было. Галерея находилась на попечении хорошенькой молодой леди, и, когда отец объяснил, кто я, она очень разволновалась.

– Сколько стоит картина в витрине? – спросил отец.

– Пятьсот пятьдесят долларов, месье.

Пятьсот пятьдесят долларов! – подумала я. За мою работу? Без раздумья отец вынул бумажник и отсчитал деньги.

– Это чудесная картина, – заявил он, держа ее на расстоянии вытянутой руки. – Но ты должна изменить подпись на Руби Дюма. Я хочу, чтобы твой талант принадлежал нашей семье, – улыбнулся он.

Я подумала, что, возможно, каким-то образом отец почувствовал, что эта картина изображала любимую птицу моей матери, как говорила мне бабушка Катрин.