Рудимент
Шрифт:
Вообще-то, так оно и есть. Но не совсем. Из тех, кого выпускают гулять, я имею в виду корпус «С», Барков самый толковый. Даже слишком толковый. Я потому так и торопилась уйти, что он мигом обо всем догадается. Он никакой не волшебник, но читает по лицам. Вот как цыгане умеют читать судьбу по ладони, так и он. Я его тоже вначале боялась, а потом мы даже подружились. Если он для кого и опасен, то в первую очередь для себя. Когда до меня дошли сведения, что Винченто направил Баркова к тебе для совместной работы, я намеревалась вытащить тебя в тот же вечер в парк, чтобы предостеречь. Барков — человек, мягко говоря, своеобразный, и прежде
Барков — профессиональный самоубийца и бывший наркоман. Первый раз он попал в психушку еще совсем молоденьким, когда только прилетел в Штаты. Наркотики он употреблял еще в России и перепробовал почти все, что мог достать. Про всякие таблетки, затяжки и шприцы он может размусоливать часами. Но что любопытно — Барков не сожалеет о наркотиках и не поет им гимны. Он не такой, как другие. Но ты, милый, и так понял, что в Крепости не держат рядовых наркоманов. Барков кололся, нюхал, кипятил что-то в ложке, жрал пилюли, но не привыкал.
Ты засмеешь меня, что подобное невозможно. Что нельзя с четырнадцати лет глушиться химией и остаться здоровым. Ну, о крепком здоровье никто и не говорит. У Владислава развилась эпилепсия и диабет, а еще он переболел гепатитом и чуть не помер, Родители им не занимались, Барков крутился в молодежной банде, они воровали магнитолы из машин, вскрывали киоски и периодически попадали в полицию. К восемнадцати годам часть дружков Владислава умерла от передозировки, а другая часть угодила в колонии.
Барков считает, что его берег личный ангел, но не ангелок с белыми пушистыми крылышками, из тех, что спускаются с неба. Его защищал от окончательной гибели кто-то другой, гораздо менее приятный. Барков избежал тюрьмы, не прикладывая никаких усилий. Несколько раз полиция накрывала притоны, где парни варили «винт», кажется, я правильно называю эту заразу? Других ловили, привлекали к суду, а Барков выходил сухим из воды. После очередного прояснения он упорно возвращался домой, он тянулся в семью, но семья не тянулась к нему. Он не любит рассказывать про родителей; пожалуй, это единственная закрытая страница, которую он переворачивает, не глядя.
Иногда, после порции таблеток, Баркову казалось, что он почти разглядел ангела, но в последний момент чудесный посланец ускользал. Владислав описывал это как темную простыню за спиной. Куда ни повернешься, говорил он, а позади полощется темное, непроницаемое полотнище. Темнее, чем ночь, глухой, непроницаемый квадрат мрака. И сколько ни верти головой, оно неизменно остается позади, словно не допускает, чтобы человек взглянул на него прямо. Барков эту тему подробно обсасывает с Леви, тот весь загорается, когда беседа
Сам Владислав уверен, что не кончился, потому что не подсел на героин, коку и прочие «тяжести». Он пробовал, но не подсел.
Ты понял, что я хочу сказать, Питер? Баркову завидовали все его дружки и подружки, те, кто не скончался…
Вечно такое «везение» продолжаться не могло. Суматошная жизнь Баркова, качанье между явью и бредом, резко поменялась, когда ему исполнилось шестнадцать. Полиция провела крупную облаву, кто-то опознал украденные вещи, их нашли в квартире, где в беспамятстве лежали вповалку человек восемь. Баркова забрали вместе с остальными, но Уголовной статьи он не получил. Он попал на принудительное лечение.
И тут начались странности.
Соседей Владислава на второй день скрутила ломка, а он спокойно почитывал журналы, помогал сестрам и вообще вел себя так, будто угодил в больницу на практику. Именно тогда его обследовали и обнаружили искалеченную печень, лишний сахар в крови и следы суицида. Владислав уже успел порезать вены, за компанию со своей первой девушкой Но тогда это было несерьезно, подружка девицы опомнилась и перевязала обоих.
Врачи собрали вокруг Влада настоящий консилиум. Его принялись лечить от всего подряд, в том числе от эпилепсии. И надо сказать, изрядно преуспели, потому что, в отличие от погибающих дружков, организм твоего соседа, Питер, не успел окончательно развалиться.
— Какие препараты ты употреблял? — спросили Баркова.
Он честно перечислил. Для шестнадцатилетнего парня список был солидный. Врачи переглянулись.
— Ты хорошо себя чувствуешь? — Да.
— А раньше? У тебя была ломка? Барков задумался.
У него не было ломки. Вообще. Два года он употреблял препараты, но в больнице не почувствовал малейшего дискомфорта. Других ребят зомбировали психологи, их привязывали к койкам, заливали им в вены тонны витаминов, а Барков вел себя как нанятый медбрат. Участвовал в лечебном процессе.
— Ты принимал наркотики без перерыва? — настаивали врачи.
— С перерывами. — Барков припомнил несколько случаев, когда заканчивались деньги. Иногда он обходился без дозы по месяцу и более. Приятели и подружки из его банды корчились на полу, выли и готовы были броситься из окна, а он мог их только пожалеть. Он был прекрасно подкован в вопросах приобретения и применения, он не понаслышке знал, как настигает смерть его сверстников, но никогда не мучился от недостатка дозы.
— И что ты чувствовал, когда кончался наркотик?
— Плохо было… — промямлил Барков. Он не понимал, чего от него добиваются. Утром приходил следователь и допрашивал поочередно всю палату. Полиции необходимо было выяснить, кто активно участвовал в кражах, а кто оказался в притоне случайно. Барков решил сказать неправду. Он боялся, что если признается в лояльном отношении к «экстази», амфетаминам и «винту», его непременно упекут в тюрьму.
Через неделю Владислава изучали еще более серьезным конклавом. Приехали знатные медики из других больниц. Когда обалдевший от подобного внимания Владислав уяснил, что за решетку его не отправят, мало того, никто его на улицу не выгонит, а напротив, оставят для дальнейшего изучения, он успокоился и разговорился.