Рудимент
Шрифт:
Крепость не контактировала по сети с внешним миром. Точнее, контактировала на уровне хозяйственной деятельности. Позже я узнал, что их головное ведомство, остерегаясь взломов, провело строгое разделение между машинами, обслуживающими научный процесс, и вспомогательными компами. Машины, с которых осуществлялась внешняя связь, не хранили в базах ничего интересного.
Поскольку у Майлока не было доступа в административный корпус, я не мог рассчитывать на его помощь. Я мог его заставить, и он бы пошел, взломал двери, но тут же лег
Мне нужен был человек, разбирающийся в схемах электроснабжения и сигнализации. Мне нужен был выход на главного инженера или главного техника всей конторы. Майлок не знал, кто заправляет энергетикой, и ничего глупее, чем послать его с расспросами, я придумать не мог. Зато я вспомнил, как Барков рассказывал мне об аварии, что случилась во время сильной грозы. Тогда «выбило» весь корпус, и починили только к утру. Так получилось, что электрики работали под носом у Владислава часа три, меняя выгоревший кабель. Наверняка, он запомнил кого-то в лицо. На технический этаж мне не попасть чисто физически, тут никакой гипноз не поможет; лифт просто не отреагирует на мою карту доступа, а лестница перекрыта с той стороны.
Значит, оставалось посвятить Баркова, изобразить утренний пикник у выхода из тоннеля, и если он узнает кого-то из электриков, взять этого человека «в разработку».
Посвятить Баркова, сдвинутого, полусумасшедшего рокера и бывшего наркомана…
Несколько дней я привыкал к этой мысли. Мы и так достаточно откровенно с ним балагурили, Владислав не скрывал «горячей любви» к своей кураторше, почтенной мадам Сью. Но одно дело — хохмить или даже критиковать, а совсем другое — сподвигнуть больного человека на преступление.
Я думал. И придумал. Ведь Барков почти телепат, вот пусть сам все и сообразит. Пусть первый ко мне подойдет и спросит. Не могу же я против невротика внушение применять!
Еще два дня мы, на пару с Владиславом, встречались в моей студии, жевали напротив друг друга в столовой, он поглядывал на меня, хмыкал и молчал. Потом заговорил. — У тебя есть что-то, — сказал он.
— Что-то?
— Да, что-то тайное. Ты спрятал это и каждый день перекладываешь. Боишься, что найдут. Тебе станет легче, если с тобой будет бояться кто-то еще.
— Мне станет легче, это точно. Но не станет ли тяжелее тому, кто разделит со мной страхи?
— А ты проверь, — невозмутимо предложил он.
— Чур потом не ныть, — предупредил я. — Без базара.
— Проще показать, чем рассказать. — Яволь. Назначь мне свидание, крошка! Секунду я обдумывал, как нам обмануть Сэма и Александра.
— Приходи после ужина, когда инженеры уйдут. Я скажу Винченто, что мы решили вместе сочинить песню. Он разозлится, что не согласовали, но на это клюнет.
— Представляю эту песню, — поморщился Барков, — Мои крутые слова, про кокаин, и твое карканье…
— Карканье? — от возмущения я чуть не подавился спаржей. — Ты назвал мою речь карканьем?! — Я назвал карканьем, —
Тут я окончательно избавился от спаржи, не заботясь о чистоте тарелки. — Ты хочешь сказать, что слышал?..
— Я много чего слышу. Например, слышу, что у тебя в башке последние дни сквозняк почище моего. И если ты не поделишься сквозняком, даю зуб, что снесет крышу! Я такого навидался, поверь мне, заморыш!
На кличку я не обиделся. Это у нас привычные формы обращения. Влад, когда в хорошем настроении, зовет меня заморышем, а я его ласково называю метрономом. Потому что стучит ногой.
— Ты слышал, но ни разу не сказал? Это… Это может быть опасно.
— А мне в кайф, — ухмыльнулся «метроном». — Я думал, что это нервное. Ты сам-то замечаешь?
— Приходи в восемь, — сказал я и выехал из-за стола.
Вечером я на всю мощь включил магнитофон и дал ему посмотреть кусочек файла с моим личным делом. Барков не стал спрашивать, как я его раздобыл. Он походил по комнате, притрагиваясь к аппаратуре, дергая себя попеременно то за ухо, то за нижнюю губу.
— Это все?
— Нет, — честно признался я.
— Есть про меня? Это ведь я, сто одиннадцатый?
— Про тебя нет, но есть другая папка, с директивами за прошедший год.
— За нами сейчас следят? — вдруг спросил он, незаметно кивнув на глазок камеры в углу.
— Следят, но не слышат из-за музыки.
— Какие еще директивы?
— Ну… Я неверно выразился. Там обрывки документации, нечто вроде программных установок. Примерно такие выкладки существуют для менеджеров в крупных корпорациях.
— Дашь взглянуть?
— Сначала скажи, что ты об этом думаешь.
Барков перестал кружить, уселся напротив и начал раскачиваться, как ванька-встанька. Он прижал обе руки к груди, точно баюкал ребенка, и размахивал торсом со все возрастающей амплитудой.
Он качался, а я ждал, что ворвется дежурный санитар или вызовет врача. Но ничего такого не произошло, наверное, дежурный неплохо представлял, как выглядит настоящий припадок Баркова.
— Я думаю, что всем нам жопа, — не переставая качаться, прохрипел мой проницательный товарищ. — Вытянут, что сумеют, высушат и зашвырнут, как пользованный гондон. У тебя свистит в башке, заморыш. Поделись сквозняком…
— Ты узнаешь в лицо тех, кто чинил проводку во время грозы?
— Вот оно что… Хочешь им разводной ключ на клеммы кинуть?
— Вроде того, — в который раз я подивился фантастической прозорливости «маятника».
— Так силовая не здесь, — хихикнул Барков. — Она там, за щелью, снаружи.
— Это неважно. Ты поможешь мне?
— Что помочь? Пожар? Взрыв? — Владислав легонько щелкнул меня по носу. — Я свое отбегал, заморыш. Я хочу тихо сочинять песни и ловить кайф оттого, что их слушают. Потом я сдохну, и мне будет до фонаря, что творят эти мудозвоны.