Руна смерти
Шрифт:
Мы разработали с ним и способ общения по телефону, – Фальц оживился и даже приподнялся на кровати, опираясь на локоть. – Наш разговор о камнях мы свели к безобидной букинистической теме, поставив в соответствие каждому минералу известного немецкого автора. Например, просто драгоценный камень без уточнения его типа у нас заменял томик Гете, бриллиант – Шиллера, рубин – Шопенгауэра, шпинель – Ницше и так далее. Количество страниц, помноженное на условленное число, означало цену, а год издания, поделенный на десять, – вес. Я, например, заявляя, что могу предложить Канта в отличном состоянии, девяносто пятого года издания, в кожаном переплете с голубым
Деньги, которые я таким образом зарабатывал как посредник, были не очень большими. Скопив некоторую сумму, я отправлял ее в Золинген в семью одного из своих племянников по линии отца. Его арийское происхождение было залогом более надежного будущего, нежели мое собственное. Ни с кем, кроме Крокуса, или почти ни с кем меня не сводили, возможно, опасались в случае моего ареста потерять контакт с многообещающим клиентом. Последняя наша встреча состоялась прошлым летом в начале июля. А три недели назад я вдруг читаю в «Дойче альгемайне цайтунг» явно адресованное мне сообщение. В нем назывался ваш город и указывался телефонный номер.
Фальц замолчал и откинулся на подушку.
– По телефону со мной говорил тот самый незнакомец что иногда заменял Крокуса. Я узнал его по властному голосу, не терпящему возражений. Он сказал, что хочет приобрести Гете в сто страниц и чтобы ни одна из них не была разорвана. Это означало желание купить драгоценный камень за сто тысяч рейхсмарок. Цена для меня и моих знакомых невиданная. Первая Национальная премия! Адмирал ухватился за это предложение и велел мне отправляться во Фленсбург для предварительных переговоров. И вот я здесь.
– Что же было дальше? – спросил чрезвычайно заинтригованный развязкой этой истории Ротманн.
Фальц вздохнул.
– Это оказалось ловушкой. Мы условились о встрече на Южном рынке позади одной из ваших протестантских церквей. В назначенный час ко мне подошел человек, которого я сразу узнал по голосу и манере держаться.
– Как он выглядел? Вы можете его описать?
– Конечно. Он был в пальто с меховым воротником и меховой шапке. Невысокий, коренастый, привыкший повелевать человек. На безымянном пальце его левой руки я увидел кольцо «мертвой головы» и сразу понял, с кем имею дело. Мне показалось, что и он заметил мой встревоженный взгляд на это кольцо.
– Он как-то представился? – спросил Ротманн.
– Никак. Он сказал, что Ларсен – я запомнил, именно Ларсен, а не Крокус – не смог приехать, и сразу стал требовать камень. Его не интересовала ни огранка, ни даже тип минерала, Он говорил, что, прежде чем переведет деньги куда бы то ни было, должен посмотреть на то, что у меня есть. Я объяснил ему, что мой партнер не может доверять незнакомому человеку, особенно когда речь идет о такой крупной сумме. Я сказал, что надеялся на встречу с Крокусом. Тут он вдруг изменил тон и пообещал эту встречу назавтра в полдень на этом же месте. На другой день меня арестовали, но никаких обвинений в незаконных махинациях с драгоценностями не предъявили. Об этом вообще речь не шла. Я даже подумал, что всё вышло случайно, хотя теперь понимаю, что вряд ли. Те трое увидели
Ротманн поднялся и стал прохаживаться между двух кроватей.
– А почему вы всё решили рассказать, господин Фальц? Ведь вас даже ни в чем официально не обвинили.
– Просто я понял, что снова мне уже не выпутаться, – голос его задрожал. – С каждым днем пребываний здесь, в ледяной кирпичной коробке, я чувствую, как мои легкие отказываются работать. Первые признаки туберкулеза я ощутил еще в Дахау. Но, главное, два дня назад я вдруг ненадолго потерял сознание. Это была остановка сердца, по сути – короткая смерть. Я это понял. Потом мое сердце заработало вновь, и мне стало совершенно ясно, для чего судьба дарит мне еще несколько дней жизни. Я должен рассказать перед смертью о тайне копии. Я просто не имею права унести ее с собой в могилу. Ведь речь идет о подделке святыни. Желая спасти себя, я пошел на это преступление и погубил свою душу.
– А что мне делать с вашей тайной? Вы подумали о моей душе? – спросил вдруг Ротманн.
В это время дверь приоткрылась, и в комнату заглянул комендант «Каменного цветка».
– Приехал врач. Он говорит, что у него мало времени.
– Да, конечно.
Ротманн вышел в коридор и, посторонившись, пропустил в дверь морского офицера с золотым «эскулапом» на жгутах узких серебристых погон и чемоданчиком в руках. Оставшись с Ротманном в коридоре, комендант предложил закурить и они начали разминать слежавшиеся сигареты. В это время дверь снова отворилась.
– Этот человек только что умер.
Не дождавшись ответа, врач приложил руку к золотому кантику козырька и быстро пошел по коридору. Было видно что ему неприятно оставаться здесь даже одну лишнюю минуту. Ротманн с комендантом, так и не успев зажечь спичку зашли в палату.
Герхард Майзингер, он же Зени Фальц, потомственный немецкий оружейник из Золингена, на котором оборвалась многовековая династия мастеров, лежал с широко открытыми глазами. Его исхудавшее лицо было спокойным и каким-то просветленным. Может быть, только что сбежавшая по левой щеке слеза способствовала такому впечатлению.
– Черт! – ругнулся комендант, стукнув кулаком по спинке кровати. – Ну я же говорил! Послушайте, Ротманн, что это за человек? Вы разобрались?
– Он попал сюда по ошибке. – Ротманн смотрел в уже высыхающие и теряющие блеск глаза оружейника. – И скорее всего, он был ни в чем не виновен.
Когда комендант вышел позвать охранников, чтобы вынести труп, Ротманн обратил внимание на лежащий на полу возле кровати небольшой предмет. Прямо над ним свешивалась рука покойника. Вероятно, из нее, когда врач проверял пульс, и выпала эта штука.
Ротманн поднял предмет. Это оказался железный брусок с неровной поверхностью. «Наверное, один из тех пробников, о которых рассказывал оружейник, – подумал Ротманн. – Может быть, он сохранил его в качестве талисмана». Вырвав из своего блокноталисток, он завернул в него железку.
– Ну что ? – спросил Крайновски, когда Ротманн вернулся в управление.
– Тридцать минут назад заключенный из двенадцатой камеры умер, оберштурмбаннфюрер. Он был уже настолько плох, когда я приехал, что сами понимаете… Мне следует что-то написать?