Руны
Шрифт:
Однако, прежде всего нужно было сплавить Филиппа Редера, совершенно здесь лишнего, а это было нелегким делом, потому что Филипп отличался завидным постоянством: если ему где-нибудь нравилось, то он там и оставался, и его не так-то легко было выжить, а в пасторате ему, к сожалению, даже слишком нравилось.
«Я спроважу его, во что бы то ни стало, хотя бы мне пришлось собственноручно вытолкать его», — решил Курт и с этими «дружескими намерениями» вышел в коридор.
Тут он столкнулся с Христианом Кунцем, который был в прекраснейшем настроении, потому что земляк имел
— Хорошую ты мне заварил кашу! Небось, надеешься крепко засесть здесь и стать присяжным переводчиком у тех господ? Черт бы тебя побрал с твоим норвежским языком!
— Я только переводил то, что говорили господин Редер и фрейлейн, — оправдывался обиженный Христиан. — Ведь без меня они не могут столковаться.
— Ну, и что же они говорили? Я хочу сказать, что они говорили первый раз, когда ты показал свое блестящее знание языков? — спросил Курт, желая выяснить хоть это.
На физиономии матроса выразилось смущение.
— Собственно говоря, я не совсем понял и мне кажется, что господин Редер тоже не понял. Это было что-то пресмешное, но фрейлейн очень сердилась. Она сказала: «Это подлость!»
Слушателя бросило в жар при этом сообщении, но он продолжал экзаменовать:
— А о чем они говорили сегодня?
— Сегодня… — Христиан запнулся. Должно быть, в сегодняшних переговорах было что-то особенное, потому что он замялся и предпочел уклониться от прямого ответа. Наконец он произнес: — Господин Редер хочет учиться по-норвежски у фрейлейн. Но ведь он никогда не научится, так как не запоминает слов.
— Вот как! Так я его научу… основательно научу! — выкрикнул разъяренный Курт и ринулся в сад.
Здесь он сразу же столкнулся с Филиппом, который был в высшей степени довольный сегодняшним утром. Во-первых, он был представлен самому настоящему принцу и дочери знаменитого министра, а во-вторых, он считал последний разговор с Ингой весьма многообещающим. Его лицо сияло от удовольствия. К сожалению, его не пригласили на этот раз к обеду, а так как час обеда приближался, то ему не оставалось ничего больше, как отправиться домой.
— Где ты пропадал, Курт? — спросил он со злорадной миной. — Я был в саду с фрейлейн Лундгрен. Мы чудесно провели время.
— А я вел степенные беседы с пастором, — ответил Курт. — Ты уходишь?
— О, я опять приду после обеда, — поспешил успокоить его Редер. Теперь я буду учиться норвежскому языку у фрейлейн Инги, и мы хотим начать сегодня же.
— Зачем, когда у тебя есть Христиан? В случае необходимости он сумеет объясниться за тебя и в любви, если ты дашь ему надлежащие инструкции, а сам тем временем упадешь на колени и пустишь в ход принятые в таких случаях взгляды и вздохи. Разделение труда! Это будет так современно!
— Я совершенно равнодушно воспринимаю твои колкости, — величественно заявил Филипп. — Ты завидуешь моему успеху у известной нам особы, я давно это вижу. Действительно, она никогда не отдавала тебе предпочтения, а теперь ты окончательно
Он ушел, высоко подняв голову и милостиво кивнув бывшему школьному товарищу. Последний посмотрел ему вслед и проговорил только два слова:
— Этакий баран!
Затем он тоже пошел навстречу суду и расправе. Ему и в голову не приходило серьезно принимать кокетливую игру Инги; она просто хотела наказать его, да он и заслужил наказание; но сносить эту игру дольше он не мог.
Садик пастората был маленький и скромный, но теперь, в середине лета, все на этом клочке земли цвело и благоухало. Пастор был большим любителем цветов и тратил много труда и времени на уход за ними. Курт направился к беседке в конце садика, где виднелось светло-розовое платье. Там сидела Инга; на столе перед ней лежали только что сорванные цветы, и она составляла букет. Она не обратила ни малейшего внимания на пришедшего, но Курт решил на этот раз заставить ее увидеть себя.
— Можно войти? — спросил он. — Или я вам помешаю?
— Да, — последовал короткий ответ.
— Я все-таки попрошу выслушать меня. Неужели вы не позволите обвиняемому даже попытки оправдания?
— Я вас не обвиняла и не желаю слушать ваши оправдания.
Дерзкая самоуверенность Курта начала несколько колебаться; однако он все-таки вошел.
— Я знаю, за что вы сердитесь, и безоговорочно признаю себя виновным. Я пришел как кающийся грешник, молящий о помиловании; неужели мне будет в нем отказано?
Ответа не последовало, но видно было, что девушка сильно взволнована; руки, с нервной торопливостью перебиравшие цветы, дрожали.
— Инга!
— Меня зовут фрейлейн Лундгрен! Прошу вас, господин лейтенант, оставьте меня одну.
— Когда вы меня помилуете, не раньше.
— В таком случае, я уйду! — и Инга, собрав цветы, готова была действительно уйти, но Курт загородил выход.
— Вы обращаетесь со мной, как с преступником! Что же такого плохого я сделал? Передал ваши слова в немножко свободном переводе, чтобы подшутить над Филиппом. Это скверная старая привычка, укоренившаяся еще с детства; в Ротенбахе я всегда водил его за нос, а он этого не замечал. Но моя шутка была направлена не против вас; вас не может оскорбить то, что…
Он вдруг остановился, потому что Инга впервые за время разговора посмотрела на него; но взгляд ее обычно шаловливых карих глаз был теперь горд и мрачен.
— Что вы уверяете своего друга от моего имени, будто… ну, да, будто я влюблена в него! — резким тоном докончила она. Будто я без всякого стыда навязываюсь ему! Странное у вас понятие о девичьей гордости, если вы не находите это оскорбительным!
Взгляд и тон Инги показывали, как серьезно она относилась к этому. Курт был ошеломлен и почти растерялся. Он ожидал, что она разгневается, осыплет его упреками, а вместо этого она стояла перед ним с ледяной физиономией и говорила о вещах, которые и не приходили в его легкомысленную голову. Он возразил неуверенным тоном: