Русь (Часть 3)
Шрифт:
Загадочное настроение Валентина разрешилось тем, чего баронесса Нина совсем не ожида-ла от него, и это привело ее впоследствии к тому сверхъестественному положению, в какое она попала.
Валентин вдруг совершенно неожиданно уехал в Петербург.
Приехавший к нему Федюков застал его за сборами.
Он укладывал свои знаменитые два маленьких чемоданчика.
– Уже собираешься? Значит, едем?
– спросил Федюков, остановившись посредине комнаты в своем пробковом шлеме и пыльнике. И сделал уже движение куда-то бежать, не
– Нет, я пока не на Урал, - сказал Валентин, сидя над раскрытым чемоданом и снизу посмотрев на Федюкова.
– А куда же?
– спросил Федюков тем же торопливо-испуганным тоном, с широко раскрытыми глазами.
– Съезжу в Петербург.
– В связи с событиями?
– Нет, кажется, без связи.
– Так зачем же ты едешь?
– Не знаю, просто решил.
– Что же ты мне раньше не сказал, что собираешься; я бы тоже поехал.
– Да я и не собирался, - сказал Валентин.
– Когда же ты решил?
– спрашивал Федюков тревожно, стоя перед сидящим на полу Валентином все еще в пыльнике и не снимая шлема.
– Когда решил?
– сказал Валентин.
– Да вот сейчас, пил кофе и решил: видишь, даже стакана не допил. Федюков озадаченно посмотрел на стакан.
– Надолго, по крайней мере, едешь?
– Нет, на один день.
– Постой, сегодня у нас понедельник, вторник ты там, среда - в дороге, четверг... значит, в четверг приедешь?
– Приеду, - сказал Валентин.
Федюков, освобожденный, выпустил дух и снял шлем с потной головы.
– Фу, черт, а я было испугался, что надолго едешь, - сказал он, вытирая лоб платком и садясь в кресло по другую сторону чемоданов, против Валентина.
– А вдруг задержишься?..
– И Федюков испуганными глазами поглядел на Валентина, держа платок в руке, поднятой к голове.
– Нет, не задержусь, - сказал Валентин.
– Ради бога, не задерживайся.
– А чего ты так беспокоишься?
– Как же, помилуй!..
– сказал Федюков, сидя в кресле и подняв вверх руку с платком.
– Ведь с тобой только и отвожу душу. Если бы не ты, давно бы убежал из этого болота, потому что я не могу... не могу...
– Он махнул рукой и, расстроенно откинувшись на спинку кресла, стал смотреть в сторону.
– Дома тоже ни одного живого человека нет. Жить изо дня в день с существом низшей ступени сознания - это испытание выше всякой меры, - сказал Федюков с изнеможенно полузакрытыми глазами.
– Не надо было жениться на ней.
– Конечно, не надо было! Я не знаю, какой леший меня толкнул. В особенности, как вспомнишь первую жену, моего ангела-хранителя.
– Почему же ты ее бросил?
– Черт ее знает! Святой человек была, молча отошла, без всякого упрека, Валентин! Пони-маешь ты этого человека! Бедствовала, говорят. И вот теперь ты сам видишь, что у меня за жизнь, - дома не могу оставаться.
– Бросил бы, - сказал Валентин.
– Конечно, надо бы бросить, -
– Пока она около меня, я чувствую, что не могу начать жизнь, какой я должен был бы жить со своей ступенью развития. Я два раза уже был близок к самоубийству.
– Разошелся бы, вот и все, - сказал опять Валентин.
– Я уже два раза думал об этом, - сказал Федюков в унылой рассеянности.
– Что я гово-рю, два раза!..
– спохватился он.
– Я сто, тысячу раз об этом думал!
– крикнул он.
– И что же?
– "Что"?
– сказал Федюков, разведя руками.
– Все как-то не выходит... То она больна и жаль расстраивать, то сам расклеишься, хочется участия, так все и идет, не выберешь ни одного удобного промежутка.
Валентину подали лошадь; он надел шляпу, легкое короткое пальто, взял палку с тяжелым набалдашником и подал руку Федюкову.
– Уже?
– сказал упавшим голосом Федюков.
– А что же ты - с баронессой простился?
– Нет, она поехала на почту... ну, она приедет и узнает.
– Написал бы ей записочку, что ли...
– И без записки узнает, - сказал Валентин, - на два дня всего и еду.
– А ты в шарабане едешь... Как досадно, сесть негде. Я бы тебя проводил. Ну, я у тебя останусь до твоего приезда. Домой ехать противно.
– Оставайся, - сказал Валентин.
– Портвейн и ром - в шкапу.
VIII
Наступала жаркая июльская пора - время желтеющих зрелых хлебов, знойных, без росы, утр, томительно-жарких, сонно-неподвижных полдней, когда по дорогам и по высохшей пашне гуляют маленькие вихри, - молчаливые дороги раскалены, и вся жизнь в деревне и в усадьбах точно вымирает, все прячется в тень, выискивая, где можно, прохладу. Но июльское солнце достает всюду.
Даже в чаще леса, где обыкновенно бывает сыро, влажно и пахнет прелым листом и гнилым дуплом осины, теперь душно от нагревшейся хвои и смолы, которая, как капельки расплавлен-ного янтаря, желтеет на шершавых стволах сумрачных елей и на гладких желтых стволах тонкой сосны.
Облака уже не собираются, как в начале лета, в неподвижно тяжелые белые столбы, не громоздятся и не сгущаются в грозные тучи, а точно тают, и после полудня все небо и дали, покрытые пыльной дымкой, утомительно блещут, не обещая влаги.
Все болота, вся грязь высохла, ручьи и мелкие речки обнажили до половины свое каменис-тое дно, где по высыхающему краю у воды, подобравшись, бродят длинноногие кулички и с писком перелетают с одного места на другое.
Зрелая рожь ослепительно ярко блещет золотой желтизной на буграх, и даже в тени ее у корней нет прохлады. С поля пахнет приятно тяжелым запахом цветущего картофеля. Скошен-ные луга хранят еще на себе следы дугообразных движений косы.
Хорошая пора!.. Как хорошо это знойное безмолвие, эти сонные от зноя поля, дороги, заросшие ракитами деревенские пруды, влекущие своей свежей прохладой!