Русалка
Шрифт:
Итак, тот, кого однажды посетили сомненья, должен выбрать единственно благоразумный для себя путь и оставить развилку, попавшуюся ему, как можно скорее позади, отбросив все второстепенные мысли, кроме той, которая послана колдовским желанием и является истинной.
Только продолжай идти, говорил он себе всякий раз, когда сомнения посещали его. Если мальчик попал в беду, ты уже не сможешь ничем ему помочь, даже если и повернешь назад.
Сколько Саша ни вглядывался в окружающий их лес и берег, сколько зарослей они не обшарили вместе со стариком, нигде не было видно никаких признаков
Ууламетс настоял, чтобы они не разделялись в поисках, и это было его главным правилом, с которым Саше пришлось согласиться, учитывая постоянное присутствие призраков, вконец измучивших их, и неизвестно где притаившегося водяного. Не обращая внимания на прикосновения, назойливый шепот и леденящие брызги, он пробирался вдоль берега ручья, то и дело бросая озабоченный взгляд на воду.
Но он не хотел верить, не упуская из виду тем не менее и этот шанс, что Петр мог оказаться в этой темной медленно текущей воде. Он не хотел думать об этом. Он был непреклонен. Он отказывался думать о таком.
Но и это его желание работало не больше, чем все остальные. Он старался сохранять спокойствие и быть все время настороже, пробираясь за стариком под раскидистыми ветками, обходя торчащие корни, разглядывая каждый след, все, что ни попадалось, будь то хоть клочок нитки на кусте терна. Он пытался поддерживать ясность мысли, когда холодные капли неожиданно падали на него, пытался определить, целиком ли его разум принадлежал ему самому, или он был жертвой чьей-то воли и чьих-то желаний, которые должны были заставить его терять нить рассуждений и делать ошибки. И он пытался непременно узнать, кто бы это мог быть.
Неожиданно он споткнулся о корень и зацепился своей заплечной кладью за ветку, которая согнулась, но и распрямившись продолжала удерживать его, и он, тяжело дыша, ухватился рукой, чтобы не упасть, за вторую низко висящую ветку и, вытаращив глаза, уставился на Ууламетса, с одной единственной мыслью: «Это ты?"
29
Не останавливаясь на поиски пищи, не отдыхая с самой середины дня, только сделав случайный глоток воды из ручья, чтобы смочить пересохшее от тяжелого дыханья горло, он шел вперед и вперед, чувствуя, как слабее и слабее становится ощущение присутствия Ивешки. И он не мог понять, почему: то ли от расстояния, то ли от того, что сила ее начинает иссякать, то ли здесь была какая-то другая причина. И он наблюдал за приближением ночи с возрастающим мрачным предчувствием.
— Вешка, — еле слышно позвал он ее, — Вешка, ведь, на самом деле, ты не хочешь бросить меня здесь…
Возможно ему не удалось сделать это так, как он мог. А возможно, ни у кого из них никогда и не было никаких шансов с самого начала…
Однако это опять были вторичные мысли, которые следовало отбросить. Нет, сказал он сам себе, нет, нет и нет.
С наступлением темноты должны будут вернуться и призраки. А она намеревалась продолжать путь.
— Вешка, будь ты проклята!
Но по-прежнему было только лишь это слабое затухающее ощущение присутствия ее где-то впереди, будто под действием волшебства она уносилась от него, оставляя ему единственное направление — берег ручья.
Нет,
— Ивешка! — закричал он, и почувствовал, каким хриплым был его голос. — Наступает ночь! И что же ты собираешься делать? Хочешь оставить меня с этими разбойниками?
Он застыл на мгновенье, будто не мог вспомнить, куда следует направить свои ноги или в каком направлении они только что были направлены.
Затем вновь пришел в себя и с большим трудом смог вспомнить, почему находился здесь, в этом лесу, но где именно, и в каком направлении ему следовало идти, этого он не знал.
— Вешка!
Она только что была, вон там, а теперь вновь исчезла. Он же подумал… он подумал, что это и было то самое направление, в котором только что шел. И тогда он пошел, время от времени посасывая тыльную сторону ладони и раздумывая над тем, что само по себе это было угрожающим признаком.
— Вешка, — позвал он в отчаянии. В темнеющем лесу его голос прозвучал особенно слабо и одиноко, а боль в руке стала сильнее. — Вешка, ради Бога, сделай хоть что-нибудь. Я не переношу змей, Вешка, я, на самом деле, не переношу их…
Затем он почувствовал внутренний толчок, вынуждавший его остановиться и взглянуть налево. Встав ногами на огромный выпирающий из земли корень и ухватившись руками за согнутую ветку, он замер, с опасениями глядя на затененную деревьями воду.
— Это ты? — спросил он.
Он чувствовал, что это было. Он вновь ощущал слева легкое притягивающее напряжение, тогда как прямо перед собой не ощущал ничего.
— Вешка?
Она явно хотела, чтобы он спустился вниз, к самой воде.
— Разве ты не можешь, — спросил он, — хоть как-то показать мне, что это все-таки ты?
«Иди сюда», вот все, что он почувствовал в ответ. Он нащупал свой меч, продолжая думать о змеях, и наконец услышал, как она, хотя, скорее всего, это вообще не было похоже на звук голоса, заговорила:
— Петр, Петр, ты должен прислушиваться к моим словам, а не к моим желаниям. А теперь, уходи, возвращайся, уже слишком поздно… ах, Боже мой, тебе следовало бы оставаться с моим отцом…
Она притягивала, словно диковинная редкость. Нет, говорила она, но в тот же самый момент напряжение, исходящее от нее, постоянно повторяло: да. И от этого ему еще сильнее хотелось увидеть ее, так что он был готов спуститься вниз, к самому краю…
— Только… покажись мне хоть раз, — сказал он, продолжая стоять на месте. Он вдруг почувствовал холод и слабую дрожь во всем теле, а руки и ноги отказывались слушаться его. — Прямо оттуда, Вешка. Иначе как я поверю тебе.
— Не смотри на меня! Уходи! Пожалуйста, прошу тебя!
Что-то было с ней неладно, и он знал, что бы это могло быть. Сейчас он даже не представлял, что он должен был увидеть, если вообще можно было еще хоть что-то увидеть, кроме как нечто, похожее на то, что однажды было рядом с Ууламетсом: кости да речную траву…