Русалка
Шрифт:
— Который, к тому же, вероятно уже мертв, черт бы тебя побрал, — пробормотал Ууламетс. — Тебе бы лучше взяться за ум, да считать его мертвым, поскольку он, как-никак, твоя слабость, малый. Ведь ты порой уклоняешься от принятия решений потому, что ты слишком мягок и слишком слаб, и единственная радость, которую ты можешь доставить мне за оставшееся время нашего путешествия, малый, будет заключаться в том, чтобы ты наблюдал за окружающим нас лесом, смотрел на листья, думал об этих листьях и ни о чем другом кроме этих листьев, ты слышишь меня? Иначе, если
— Да, господин, — смиренно сказал Саша, очень хорошо понимая, что именно говорил старик, основываясь на собственном опыте: отбрось сомненья, перестань играть словами, не держись за прошлое. Поэтому он пытался заставить себя думать о деревьях, о листьях, о шуме ветра: иногда и в этих случаях Ууламетс с раздражением возвращал его назад, он думал о том, что окружавшие их призраки вновь исчезли, и что бы их отсутствие могло значить.
— Смотри-ка, обратил внимание! — сказал Ууламетс, дергая его из всех сил за руку. — Вертопрах, думай ни о чем.
Он понял, он извинился, он ринулся вместе с Ууламетсом в это ничто, а после этого и в никуда, в то время как вокруг них сгустился мрак, в воздухе похолодало, и дождь с легким стуком забарабанил по листьям.
— Не помышляй, чтобы он прекратился, — сказал учитель Ууламетс. Будь терпелив и старайся не шуметь.
Так они шли, стараясь не потерять след друг друга, приходя в восторг то от каждой водяной капли, то от хитрого жемчужного узора водяных брызг на свежем листе или на ветке, от всего что попадалось им на глаза, или отражалось в мыслях. Они по-прежнему были здесь, но их желания были ничто, и благодаря этому в лесу стояла абсолютная тишина.
Но тем не менее, по мере того как они шли, лес менялся перед ними. Миновав заросли кустов, они оказались среди мертвого участка, где деревья были мертвы так давно, что их голые, лишенные коры ветки побелели, а на стволах кое-где следы коры еще виднелись.
Стараясь быть как можно более безотносительным, Саша подумал, что получив однажды такой дар, он мог бы вернуться домой, к обычным людям, чтобы защитить их. Ничего не желать, ничего не хотеть, только ждать, наблюдать и позволять этому свершаться.
Мертвые деревья следовали один за одним, и было очевидно, что этот лес был не просто мертвым, но был мертвым на большом протяжении времени. Теперь их путеводный ручей бежал меж берегов, покрытых бесплодной землей, совершенно безжизненных, не было видно не только мха или старых листьев, но даже лишайников на деревьях. Мертвая земля, безжизненная пыль, которую дождь превращал в обычную грязь…
Старик Ууламетс надеялся, что дорога известна ему, и поэтому Саша не задавал ему вопросов, только ему хотелось знать, как это старик мог запомнить ее… И он припомнил, что много лет назад еще действовал перевоз, а где-то здесь в лесу был дом Маленки, которая и была учителем Ууламетса…
Ее дом стоял здесь, около старой дороги, подумал он, вспоминая каким могло быть то время, когда здесь
Но тут же отбросил эти мысли, почувствовав предупреждающий гнев Ууламетса, потому что даже подобные мысли были опасны.
Допустимо было думать только о деревьях.
И они шли все дальше и дальше по мертвой земле, пока не выбрались на открытое пространство, которое, видимо, было таким же открытым и тогда, когда листья еще зеленели на деревьях: это была исчезнувшая дорога на восток, главный путь для купцов в те незапамятные времена, о которых мальчик и не мог помнить. И где-то здесь была старая изба Маленки.
Возможно, что она была кем-то занята.
Было бы интересно узнать…
— Нет, — сказал Ууламетс. — Думай лучше про дождь, думай про небо.
— Я… — начал было Саша и вдруг, через серый занавес мертвых деревьев, увидел что-то движущееся к ним издалека, белое, словно призрак. Ему захотелось узнать, что это было.
Ууламетс тут же схватил его за руку, чтобы удержать на месте. Все увиденное Саша воспринял как переплетение конфликтующих меж собой желаний: его, Ууламетса и еще Бог знает кого. При этом его мысли были слишком спутаны, чтобы должным образом воспринять происходящее, в то время как глаза уже видели, как к ним приближался человек, одетый в белое.
Видение напоминало ему, о Небесный отец, оно напоминало ему Петра… оно и было Петром…
— Подожди, — сказал Ууламетс и до боли вывернул ему руку в тот самый момент, когда он разглядел кровь на белой рубашке и рванулся вперед, ничего не желая слушать. — Остановись, ветреник! Не делай этого. Взгляни лучше на это!
Ууламетс напрягал волю, стараясь заставить свои желанья работать за двоих, а Петр…
Тем временем, Петр растворяясь в воздухе, еле волоча ноги по-прежнему направлялся к ним.
— Нет! — закричал Саша, а Ууламетс не останавливался, пока белое виденье не превратилось в темную лужу, которая растеклась, исчезая в земле.
— Вот наш поставщик образов и показал себя, — сказал Ууламетс, все еще удерживая Сашу за руку и по-прежнему напрягая волю, чтобы видение вернулось туда, откуда бы оно ни вышло. — Теперь ты знаешь, что это такое, и видишь, что обман на этот раз не сработал. Вот это и есть способ конкретного приложения силы, малый, когда удар имеет определенное имя, то он бьет в определенное, всегда самое слабое, место.
Если этот призрак имел образ Петра, подумал Саша, стараясь унять дрожь, которая охватила его когда все прошло, и если это было одно из созданий, которых выпускает против них их враг, а отнюдь не водяной, то значит он прекрасно знает, кто такой Петр. Более того, их враг может устремить на него свою волю…
Ууламетс до боли сжал его руку.
— Ты абсолютно прав, он знает больше, чем нам хотелось бы. Но старайся не думать об этом. Больше всего не верь в то, что притягивает тебя, не верь в эту игру, теперь ты понимаешь меня, малый? С подобным обманом меня можно провести раз, но уж никак не два.