Русские плюс...
Шрифт:
Так хотелось ли мне, чтобы меня порицали за реальную вину?
В данном случае, прямо сказать, есть и то, и другое.
Есть важная, существенная для меня проблема, в которой я заведомо повинен. И есть несколько попутных нюансов, которым я не придал бы значения и никакого бы чувства вины за них не испытал, если бы того не захотел мой оппонент. Но раз так, то с них и начну.
Разумеется, я отлично знаю, что Витторио Страда — историк русской литературы и культуры. Не решусь сказать, что знаком со всеми его основными работами, но то, что я читал, свидетельствует о том, что он не только знаток, но и человек, тонко чувствующий дух текста. Это и из теперешней полемики видно.
Само собой, о бреде соединить «дикие тоталитарные режимы» с «правами человека» я не помышлял, а говорил о чаемом соединении или разъединении этих «прав» с «урбанизацией и индустриализацией», — в чем сможет убедиться тот, кому охота будет сличить цитаты. Мне — неохота. Потому что и это ничего не докажет. Будем считать, что раз я так неожиданно понят, значит, слишком «неожиданно» выразился.
Оборот «при этом» я в рассуждении Витторио Страды, конечно, зацепил для удобства полемики. Этого оборота в его рассуждении могло бы и не быть. Но сама жажда сопрячь или разъять то или другое в русском опыте применительно к западным параметрам все равно бы чувствовалась. И я бы на это отреагировал. Не с тем оборотом, так с другим.
Честно сказать, я, когда писал, так в эти оттенки вообще не закладывал никакой программности. Если они моего оппонента задели, приношу извинения.
Есть однако пункт, в котором я действительно осознанно и программно грешен.
Витторио Страда пишет, что я — носитель «курьезной ментальности, типичной для советского периода». Что тип мышления у меня, независимо от идеологии — «советский». Что это «несмотря на новое содержание» «обыкновенная советчина».
Правильно! Истинно так. Не отрекаюсь. И даже не уважаемому итальянскому историку культуры сейчас отвечаю, для которого такие определения, наверное, — само собой разумеющаяся попутность, — а отвечаю я тем моим соотечественникам, которые требуют, чтобы мы немедленно очистились от «советчины» и выбросили бы семьдесят советских лет из русской истории.
Нет, господа-товарищи. Не очищусь. Не выброшу. Ни года, ни дня не выброшу из нашей истории, как бы страшна она ни была. Нет у меня другой. И советскую ментальность в себе не искореню. Потому что я в ней возник, я из нее сделан, я на ее почве вырос. Этой ментальности не семьдесят, а тысяча семьдесят лет. И положительных черт в ней столько же, сколько отрицательных: это уж как повернуть. Вот и буду поворачивать ее на то, что почитаю лучшим, ни в какой Запад либо Восток не выпрыгивая.
Здесь Родос, здесь прыгай, как говорили когда-то в тех краях, где имел счастье вырасти мой уважаемый оппонент.
КАК ФИШКА ЛЯЖЕТ?
Прошу прощения у читателя за нижеследующую выдержку — она потребует выдержки и у читателя.
Цитата-угадайка:
Мать обнаружила, что я держу говно в тумбочке…
Мне восемнадцать. Я Овен.
До говна я дошел постепенно. Для начала задумался о цвете…
Говно коричневое. Как земля.
По мне, земля — это клево.
На глобусах мир весь такой разноцветный, как мячик.
А на деле-то он синий (моря синие) и коричневый…
Я офигеваю, когда в рекламе
Вы небось замечали, что в рекламе никогда не показывают какашки.
Вот я их и храню…
Политику надо менять…
Прошу прощения за словарный состав.
Итак, кто автор?
Люди, обладающие нюхом к фактуре современной прозы, скажут, не колеблясь: это Сорокин. И будут правы. Однако люди, обладающие нюхом к более тонким, духовным веяниям, подметят тонкость оттенков, непреодолимую тягу к телеящику и налет грусти при неизбежном контакте с «политикой»; они скажут: конечно, это Пелевин. И будут еще более правы.
Но ошибутся и те и другие. Потому что это итальянец Альдо Нове, переложенный на русскую феню Геннадием Киселевым.
Опубликованные недавно в журнале «Иностранная литература» тринадцать рассказов этого «юного людоеда» (определение и вся нижеследующая фактура из блестящей вступительной статьи переводчика) позволяют понять, почему этот «каннибал» окружен на родине культом и как смог он расколоть надвое словесность страны, давшей миру Петрарку и Данте. Ибо литературная критика на берегах Тибра раскололась пополам, разгадывая «примочки», «приколы» и «пенки» тридцатитрехлетнего гиперреалиста. Одни критики поносят его за «экстремальность» (хочется в этом слове заменить первое «т» на «к») и за «отсутствие лексической иерархии» (хочется вспомнить политкорректность: не она ли дала в эстетике такое равенство отбросов?). Другие же критики полагают, что итальянской словесности давно следовало вставить куда надо подобное перо.
Меня, понятно, больше интересует словесность русская. В этом контексте появление Альдо Нове на нашем горизонте — событие, достойное осмысления.
Прежде всего, выясняется, что и наши гиперреалисты не одиноки в своих экспериментах (опять хочется поменять буквы… не буду). Они имеют мощную поддержку на мировом уровне. Рискну предположить, что Г. Киселев не смог бы перевести итальянца так виртуозно, если бы отечественная тусовка вокруг Сорокина и Пелевина не взрыхлила нашу каменеющую литературную ниву.
Не менее важно, что «13 рассказов» из книги «Супервубинда» (так называется цикл Нове) дают вполне сносный социальный портрет героя подобной тусовки. (Фотография самого Альдо Нове в журнале принципиально размыта, что подкрепляет легенду о загадочной неуловимости этого писателя, хотя при всей неуловимости «астрального» тела, эмпирическое тело вполне прозаично функционирует в кресле главного редактора журнала «Поэзия» и за пультом одной из рок-групп). Если же говорить о лирическом герое, то астрально он занимается тем, что ежедневно примеряется к «концу света», эмпирически же ведет следующий образ жизни. Слямзил коробку шоколада и толкнул ее одному торгашу. Кантуется с фанами на выездных играх «Ювентуса». Треплется по телефону. Обожает карамельки из автомата. Трахается с кем может. Мечтает стать артистом. День и ночь готов сидеть перед ящиком.
Один раз этот образ жизни утяжеляется тем, что подружка героя на лето уезжает в Ирландию работать официанткой, и другой раз герой строчит тексты для эротической телефонной линии. То есть он тоже как бы официант, но виртуальный. Вот такие прогоны я маракал. На кооператив не хватало. Или там — мотаться в альпийские пансионаты.
Тут у меня, как у нераскаянного марксиста, вертится вопрос: откуда берутся в Альпах пансионаты, а на берегах Тибра кооперативные дома, а в домах ящики, в которые пялятся эти чуваки, когда они не жрут и не трахаются? То есть, интересно, чьими трудами производятся те «яблони и груши», коих плоды разносят официанты, а чуваки трескают?