Русские плюс...
Шрифт:
Поэтому мне ни разу не пришло в голову участвовать в движении русской «Памяти»; поэтому же я не хожу защищать Россию на митинги всяческих партий и вообще стараюсь не касаться этой проблематики, если она приобретает площадной характер. Национальное так же интимно для меня, как личностное; это — имя божества, это — любовь, это — пароль моего внутреннего состояния, и никакие когорты, партийные ряды и движения тут для меня невозможны, а поэтому никакие их успехи меня не убеждают.
Ответы на все другие Ваши вопросы вытекают из этой позиции.
Я никак не оцениваю положение Белоруссии в нынешней политической ситуации,
Я никак не отношусь к современному белорусскому Возрождению, потому что оно — подчеркнуто белорусское, а я тем самым осажен в русскость.
Я знаю имена и произведения белорусской литературы последних лет, но отношения к ним не вырабатывал; раз они для себя тутэйшие, то для меня, стало быть, — тамошние. Я занимался Адамовичем, Козько и Быковым, потому что видел в них инобытие моей собственной драмы, но мне трудно вживаться в опыт, в котором моя драма изживается. Я любил и люблю белорусов как собратьев по нашей великой общей драме и я еще не научился относиться к ним как к чему-то отдельному.
Соответственно — и прочие параметры отделения, отдельности и отделенности.
Мне не важно, существовал или не существовал андеграунд. Мне не важно, уехал или не уехал писатель в эмиграцию. Это все подробности литературного быта, интересные лишь до тех пор, пока они мешают личности выявиться (и тем самым помогают ей выявиться). Личность может реализоваться по любую сторону границы и по любую сторону «граунда». Бездарности и ничтожности столько же в андеграунде, сколько и в… ауфграунде? апперграунде? юберграунде? — где хотите. Я пишу об эмигрантах точно так же, как об оставшихся дома, — игнорируя эмигрантство, диссидентство и прочие заслуги. И тем более игнорируя, что теперь прежние мучения предъявляются как билет в рай.
Нет никакого отдельного «русскоязычного» союзного читателя; «русскоязычным» можно считать всякого, кто способен прочесть по-русски Солженицына, Шолохова, Гроссмана и Купалу. А также, если хочет и может, Гомера, Сервантеса, Гарсиа Маркеса и Кафку. Не хочет — не читает. Объективное представление о белорусской литературе у этих миллионов читающих по-русски людей зависит от того, сколько общечеловечески интересного будет написано белорусскими писателями. Никакой «отдельно белорусской» рубрики не будет, как и русской. Появляется Чехов — мир узнает, что существует «русская литература». Появляется Быков — мир узнает, что он белорус. Даже когда он пишет по-русски.
Один ваш вопрос заставил меня внутренне улыбнуться: возможен ли возврат к «жизни по лжи»?
Во-первых, «по лжи» мы никогда не жили, а жили по определенному общественному договору, по правилам игры. Во-вторых, «по лжи» мы и сейчас живем, только по другой «лжи», по другому общественному договору. Личность реализуется в любой системе, она вольна в любой лжи разглядеть правду этой лжи, ибо никакая ложь не существует без того, что народ согласен ее терпеть, а это уже объективный факт, то есть правда.
А что я лукавил, когда писал свои статьи в так называемые периоды «жизни по лжи», так я и сейчас лукавлю.
Есть такой вид лукавства — ради того, чтобы сказать правду. Правда страшна, человеку ее трудно выдержать. Трудно сказать людям и себе правду. Вот и делаешь вид, будто лжешь, брешешь и играешь, вот и валяешь дурака, и
Так что если завтра будет то же, что сегодня, — приму как неизбежность. Исчезнет литература, отменится этот способ духовного постижения и общения — исчезну и я. Найдутся другие формы. Реальность-то останется. Могут исчезнуть старые границы, старые названия, старые деньги, но люди-то останутся. При новых названиях, деньгах, границах.
Больше скажу: у меня такое чувство, что чем яростнее и бесповоротнее дробится наша реальность НА УРОВНЕ ПОЧВЫ (осточертели друг другу «мигранты», «оккупанты», «русскоязычные», «иноязычные», вообще все — всем: шахтеры — металлургам, фермеры — колхозникам, приезжие — местным, «провинциальные» — «столичным» и т. д.) — то есть чем сильнее разворачивается суверенитетное неистовство, разожженное интеллигенцией в ответ на смутную жажду земли и людей дробиться, в ответ на яростное желание людей восстановить любой ценой свое достоинство, чем глубже уходят эти расколы и трещины в толщу народа, порождая кровавые столкновения и амбициозные противостояния, — тем сильнее чувствует та же самая интеллигенция в республиках — жажду сохранить связи, удержать духовные контакты, ощутить общечеловеческие ценности, испытываемые сейчас на излом в национальном своебесии.
Поэтому мне так тепло, дорогие друзья, когда через все бывшие и будущие границы вы присылаете мне свои вопросы.
Поэтому, отложив все, я немедленно вам отвечаю, хотя не занимаюсь специально ни белорусским андеграундом, ни белорусской эмиграцией, ни белорусским Возрождением.
Поэтому от набережных Москвы я обращаюсь к Вам, живущим на берегах Немана, так, как это естественно для моей души: дорогие соотечественники!
ПОДЗАТЫЛЬНИК КАК ДВИЖУЩАЯ СИЛА ПРОГРЕССА
Я пишу этот комментарий весной 1997 года, не загадывая, что будет к лету или осени. Североатлантический союз движется к российским границам и в ответ на наши протесты вежливо отвечает, что вопрос «уже решен» и обсуждению не подлежит. Попытки же России воссоединиться с Белоруссией и не дать сомкнуться на евразийской шее «черноморско-балтийскому» ошейнику вызывают яростное сопротивление уже с другого боку: со стороны московских и минских либералов. Может, ко времени, когда мой комментарий попадет к читателям, НАТО развернется и потопает обратно к Атлантике? Или нравы либералов переменятся? Сомнительно. Долгодействующие факторы, крепкие нравы…
Поэтому две статьи, которые мне хочется откомментировать, — статьи, появившиеся весной в одном и том же выпуске «Московских новостей» (№ 14), вряд ли постареют.
Автор одной из них — Станислав Шушкевич. Профессор, как он скромно подписался в газете. Мы однако помним, что этот профессор в тройке беловежских богатырей сокрушил Российскую империю в самом лютом ее, советском варианте.
Автор другой статьи — Джульетто Кьеза, шеф-корреспондент московского бюро итальянской газеты «Ла Стампа». Советского Союза он не сокрушал, но законы его существования выучил хорошо. Еще лучше выучил законы существования Североатлантического союза. Чем в данном случае и интересен.