Рядовые Апокалипсиса

Громов Борис Николаевич

— Знаете, девушка, я довольно много лет прослужил, на пенсию подполковником вышел…

Надо же, подумалось Женьке, подполковник, пусть и на пенсии. Да еще и при оружии. Да, этот дядечка для здешнего начальства точно куда более ценный кадр, чем она. Обидно, но правда.

— …И не раз видел, как люди носят форму, – продолжил мужчина. – Уж поверьте моему опыту: абсолютно одинаковый камуфляж совершенно по–разному сидит на новичках и на тех, кто успел проносить его хотя бы полгода–год. Вот я на вас поглядел и решил, что вы из служивых, уж больно толково все подогнано, да и размер подобран – будто на вас шили.

Еще сильнее смутившаяся Женька рассказала про «глаз–алмаз» из МЧС на Триумфальной.

— А что сидит так –

это я просто на солдат и офицеров из охраны глядела, как они носят, ну и подумала, что так, наверное, удобнее и правильнее, вот и постаралась со своей сделать что–то похожее.

— Очень хорошо получилось, – похвалил ее подполковник и вдруг легонько хлопнул себя по лбу. – Что–то я с этим бедламом о правилах хорошего тона совсем забыл! Подполковник Тарасюк, Вячеслав Васильевич. Можно просто Вячеслав.

— Евгения Воробьева, – представилась она в ответ. – Можно просто Женька.

— Женька? – удивленно приподнял правую бровь Тарасюк. – Не Евгения?

— Нет, – улыбнулась девушка в ответ. – Меня, сколько себя помню, все Женькой зовут. Евгения – как–то непривычно, слишком официально. Как будто сейчас ругать за что–то начнут.

— Ну что ж, – хмыкнул Вячеслав, – тогда уж предлагаю сразу и на «ты» перейти, потому как обращение на «вы» в комплекте с именем Женька будет звучать на редкость глупо.

— Согласна.

Следующие пару часов, пока очередь неспешно смещалась в сторону кабинетов, где проводили регистрацию, они рассказывали друг другу о себе. Она – про жизнь в Иваново, учебу в Москве и работу в «Форте». Про то, как ее, уже начавшую прощаться с жизнью, вытащили случайно проезжавшие мимо омоновцы и про собственные опасения, что со своими «дефицитными» навыками она крепко рискует надолго застрять в палаточном городке. Тарасюк – про свою службу в вертолетном полку близ подмосковного Малино, о жене, ушедшей в конце девяносто восьмого, когда после дефолта казалось, что армии настал окончательный и бесповоротный каюк. О том, как вышел на пенсию и устроился через бывших сослуживцев в один из расплодившихся тогда, как поганки после дождя, московских ЧОПов.

— Только поэтому, наверное, и жив остался, – развел руками он. – У меня график – двое через четверо. Когда все началось, я как раз только заступил. Причем, на свое счастье – в головном офисе нашего ЧОПа дежурил. Сначала просто телевизор смотрел и дурел от происходящего, а когда про введение чрезвычайного положения вечером объявили – вскрыл самовольно оружейный шкаф и гладкоствольной «Сайгой» вооружился. Думал, уж лучше пусть, когда все наладится, меня за самоуправство и нарушение техники безопасности уволят, чем сейчас схарчат. А уже к следующему утру понял, что никто меня увольнять не будет – некому. Почти, как и ты, двое суток взаперти просидел… А куда мне было? Машины своей нет, да и водить я не умею. Вот и сидел – ждал у моря погоды. Потом мимо кантемировцы на «броне» проезжали, выживших собирали. Ну я к ним и выскочил. Страху натерпелся – не передать. Там и бежать–то было – только от подъезда через дворик, метров от силы пятнадцать – три тополя на Плющихе, блин, проскочить да еще тротуар, а по дороге раз пять чуть не слопали. Троих мертвецов сам пристрелил, двоих – кантемировцы подсобили.

Тарасюк нежно погладил по черному пластиковому прикладу свое ружье.

— Так что, Женя, если б не «Саёжка» – не факт, что я сейчас с тобой разговаривал бы. Хорошее ружьишко!

Женька вдруг поймала себя на мысли, что остро завидует сейчас этому человеку. Его спокойной, явно не показной уверенности. Сильный, наверняка много умеющий мужчина, да еще и способный за себя постоять. Такой, как он, точно в палаточном городке не засидится.

— Следующий… – недовольным голосом буркнул себе под нос вышедший из кабинета полный дядечка в сильно порванном и очень грязном, но явно некогда дорогом костюме. Да и по лицу тоже многое сказать можно. Женька

на разных за время работы в «Форте» нагляделась. В том числе и на вот таких: самодовольные, лощеные, с барственными интонациями и презрительным взглядом. Хозяева жизни. А тут эта самая жизнь взяла да и взбрыкнула, образно говоря, приложив физиономией о стол. Этот, например, явно уже сообразил, что в судьбе у него наступили внезапные и серьезные перемены, а вот лицо под новые обстоятельства «переделать» – еще не успел. В общем, живая иллюстрация присловья «из грязи – в князи», только строго наоборот. И в грязь – в самом что ни на есть прямом смысле. Костюм его теперь разве что на половую тряпку сгодится, и то после тщательной стирки. Да, такому, похоже, действительно радоваться нечего.

Следующим был Тарасюк. Он привычным, естественным движением поправил на плече «Сайгу», стряхнул с ворота формы какую–то ему одному видимую пылинку и, расправив плечи и распахнув дверь, замер на пороге.

— Разрешите? Подполковник в отставке Тарасюк…

Закрывшаяся за ним массивная, обитая темно–бордовым дерматином металлическая дверь словно отрезала конец фразы.

— Удачи вам, Вячеслав Васильевич, – беззвучно, одними губами шепнула ему вслед Женька и тут же подумала, что удача больше понадобится ей самой. Тарасюку, чтоб у него все сложилось хорошо, за глаза хватит его собственных знаний и умений.

Пробыл подполковник в кабинете куда меньше, чем большинство тех, кто входил до него. Сначала по коридору бегом промчался красный и сильно вспотевший от натуги полный офицер с одной крупной звездочкой на камуфлированном погоне. Кажется, майор, по крайней мере, еще одного офицера с точно такой же звездочкой солдаты из охраны называли именно майором. Буквально через минуту утирающий пот рукавом офицер вывалился из кабинета назад, возбужденно вопя при этом в большую, с торчащей в сторону антенной, трубку спутникового телефона:

— Алексеич? Пляши, твою душу! С тебя ящик коньяку, причем как минимум – «Хеннеси»! А? Что значит, с какого перепугу? Я тебе техника к твоим «стрекозам» нашел. А? В смысле «по чём именно техника»? Да по всём, твою душу! Я тебе не лейтёху сопливого, вчера из училища, а цельного подполковника нарыл. Еще при Союзе служить начинавшего. Инженера! Командира технической эскадрильи, твою душу! – Толстяк развернул и мельком глянул в лист анкеты, который он, свернув в трубочку, нес в руке. – Основная специальность – СД [96] , но в случае необходимости, говорит, может и за специалиста по авиационному оборудованию, и за спеца по радиоэлектронике, и даже за оружейника выступить. Правда, говорит, по смежным больше диагностика, с ремонтом чуть хуже… А? Чего? В каком учился?

96

СД – «самолет и двигатель», борттехники, одна из специальностей инженеров–техников, обслуживающих самолеты и вертолеты армейской авиации.

Толстяк, утирая обильный пот, снова уткнулся в лист анкеты.

— В Харьковском Краснознаменном высшем военном авиационном инженерном училище, Алексеич, а потом в Москве факультет подготовки руководящего инженерно–технического состава закончил. Говорит тебе это о чем–нибудь? А–а–а! Проняло, наконец?! От я и говорю – «Хеннеси», и не меньше ящика, твою душу!

Орал майор так радостно, вдохновенно и возбужденно, словно он и в самом деле Тарасюка в каком–нибудь карьере или в шахте собственными руками откопал, причем откапывал несколько дней, не меньше. Шагавший за быстро семенящим по коридору толстяком Вячеслав Васильевич только и успел, что на ходу улыбнуться Женьке и задорно подмигнуть: не куксись, мол, прорвемся! Она улыбнулась ему в ответ и махнула ладошкой, а потом неуверенно потянула тяжелую дверь на себя.