Ряженые
Шрифт:
– Так уехать отсюда, коль себя забыла...
Дядя Леша медленно поднялся с заскрипевшего стула.
– То-есть как это? Страна не ботинки, жмут - скинул, надел растоптанные...
– Рыба, дядя Леша, ищет где глубже, а человек...
– Не слыхала, голуба, там хорошо где нас нет?.. Так что, значица, скажу тебе напрямик... Пойдут года хлебные, будешь у своего еврея как сыр в масле кататься. А начнутся, не дай бог! голодные... твой еврей на крючке... поверь моему опыту... загремишь с ним как миленькая...
– За какую такую вину?
– Бьют не за
– От Юры никуда не уйду!
– Ну, это, Марийка, детский разговор. Россия страна суровая. Поставят вопрос значица как всегда... круто: родина или семья?
– Семья!
– зло воскликнула Марийка.
Майор дядя Леша хлопнул себя по колену кулаком, вскочил на ноги.
– Ну, и поколеньице вырастили...
– Подвел Марийку к дверям, показал Ксении Ивановне жестом, мол, извини, не образумилась твоя доченька...
Когда на другой день Юрия Аксельрода выпустили, у подъезда его ждали несколько бывших однокурсников, оказавшихся к тому времени в Москве. В руках бутылки, бумажные пакеты, остро пахнувшие колбаской. Среди них, тощий, сухощавый, выше всех на голову, знакомится с институтскими, представляясь: "Ковалев Сергей Адамович! Вы друзья Юры по институту, а я по мордовскому лагерю..."
Встреча была шумной, с букетиками ромашек, гвоздичек.
"Юра был растроган неожиданными объятиями. А холодок не оставлял: "Марийки не было... НЕ БЫЛО..."
Утром следователь, вопреки ожиданию, разрешил Юре позвонить домой, а дома, после смерти матери - никого, - набрал номер Марийки. Ответил зычный голос. Бабушка, старая казачка. Глуховата, не сразу поняла, кто да кто?.. Юра попросил передать Марийке, что сегодня его выпускают на свободу... Где я?.. К двум буду дома...
– Попытался выдавить из себя, да горло схватило спазмой: - И если и Марийка зайдет... буду рад...
"Нет Марийки...- В голову лезло и лезло: - Беда никогда не приходит одна... Беда никогда..."
Подъезд был со стороны двора. Казалось, его забаррикадировали от Аксельродов. Навсегда. Дверь усилена глухим толстым железным листом, только что не бронированным. Юра нажал кнопку наружного звонка. Никого.. Оглядел ближайшие окна, не покажутся ли за стеклами знакомые лица.
Дом был огромный, на весь квартал Лефортовской улицы, построен для инженеров Аэродинамического Института, ЦАГИ называли. Из ЦАГИ выросла затем самолетная фирма Туполева. Когда-то на дворе была будочка с милиционером. На особой охране дом. Юра снова стал звонить. Звякнула какая-то железка. Показался заспанный старик-привратник. Оглядел настороженно Юру и стоявших за ним парней с бутылками в руках. Прохрипел:
– К кому?
– К себе...
– В какую квартиру, спрашиваю?.. Сейчас позвоню.
– На кладбище не дозвонишься, отец, - печально произнес Юра.
– Умерли у меня родители.
– А ты кто?.. Сын? Родной?.. Юрий Аксельрод? Как это я тебя ни разу не видал?
– В командировке был. Два года.
– К домуправу заглянул? Нешто я без его звонка...
–
– раздался за спиной Юры веселый голос.
– Выпьем за возвращение хорошего человека... Давай, ребята!
– Тут же пошли по рукам два припасенных граненых стакана. Старику налили первому. Протянули кусок ливерной колбаски. Старик уговаривать себя не заставил. Опрокинул сосуд, крякнул, спросил с участием:
– Не из Афгана, парень?.. Был? Попробовал шилом патоки. Ты в доме не первый такой... С руками-ногами? Повезло, значит... Ключи есть?
– А как же!
– Юра потряс связкой, которую ему вернули на Лубянке вместе с некогда изъятыми у него пожелтелой отцовской кожанкой и пустым бумажником.
Не стал ждать застрявшего где-то лифта. Взлетел на свой шестой по захламленной лестнице.
Не тут то было! Квартира заперта на новый, врезанный кем-то замок, но времена переменились - приковылял, в конце концов, управдом, помнивший еще отца Юры, знаменитого авиаконструктора, отпер тяжелую дверь, обитую темной перкалью. И даже напутствовал законного жильца, заметив на нем черную кипу: "С Богом..."
Юра тихо прошел по запыленным комнатам. Сергей Адамович и институтские остались в коридоре, притихли... Постоял молча возле старого кульмана, за которым, временами, священнодействовал отец, обошел огромный стол с пожелтелыми папками и макетами самолетиков. Один из них напоминал о "дне икс", как называл отец день самой большой своей удачи. Юре даже почудилось, слышит тихий отцовский голос: "... когда наш беспилотный завершил маршрут, в конструкторское бюро влетел возбужденный "старик" и закричал: "Качайте Акселя!" Чертежники оставили свои кульманы и начали подбрасывать конструктора Иосифа Аксельрода. "Старик" или АНТ, как они звали Туполева, кричал - подбадривал: "Выше качайте! Выше!!"
Так и засняли отца на века - воспаряющего ввысь ногами кверху...
Потом Юра постоял в комнате матери. Этот мир звучал в нем на множество голосов. Мама преподавала французский язык будущим дипломатам. Бальзак и Стендаль были прочитаны Юрой в четырнадцатилетнем возрасте. По французски. Мать не любила Вольтера, отец называл ее за это "тайной католичкой". И был недалек от истины. Она приоткрыла сыну таинства "враждебного" католицизма. Однако уголовный лагерь в Мордовии незамедлительно внес свои поправки, наградив Юру Аксельрода за баскетбольный рост и сильные кулаки кличкой "Полтора Жида..."
Два книжных шкафа, отведенных мамой ему, пусты. Книги изъяли при обыске. Шесть мешков увозили...
Когда Юра вернулся к друзьям, застывшим в прихожей, глаза его были полны слез.
Вечером вышел провожать своих хорошо подвыпивших гостей, ставших, пока Юра валялся после Афгана в госпитале и "отдыхал" в Мордовии, инженерами и аспирантами в различных технических вузах. Трамвая долго не было, двинулись к станции метро пешком, гомоня и приплясывая на ходу, как в студенческие годы. Даже Сергей Адамович пританцовывал, хоть и старик, далеко за сорок...