Рыба-одеяло
Шрифт:
От этих слов мое сердце вновь затосковало по морским глубинам. Ведь на Ханко в то время я был единственным водолазом, который волею судеб превратился в морского пехотинца.
Я прибавил шагу и догнал певца. Раскачиваясь в такт песне, он шел с запрокинутой
– Так хочется в море! Надоели эти камни!
И, пока мы шли к берегу, он все рассказывал мне о своем прежнем командире – лейтенанте Терещенко.
– Он у нас заботливый. Вечером проверит, хорошо ли спят матросы. Помню, как-то я разметался и сквозь сон чувствую: ноги прикрывают одеялом. Да так осторожно. А мне мать приснилась. Думаю: наверно, она. Приоткрыл глаза, а это Терещенко: «Спи!» – шепчет. – Петров вздохнул. – А гитарист какой он великолепный.
Свинцовые волны кидали на скалы шипящую пену. У портового причала стоял катер лейтенанта Терещенко с приспущенным флагом, – значит, на судне траур. Но что же случилось?..
Катер ходил на остров Даго, где оборонялся гарнизон наших моряков, чтобы вывезти оттуда раненых.
Шторм был шесть баллов.
Крупные холодные волны хлестали по застывшим у пушек комендорам в плащах и зюйдвестках. Лейтенант Терещенко стоял на мостике и всматривался в далекую линию берега.
Оттуда доносилась канонада. На острове шел бой. Но обстановка была неясная. Где наши и где расположились гитлеровцы – определить было невозможно.
До острова оставалось уже метров двадцать, когда лейтенант заметил на берегу фигуры моряков. «Наши, – обрадовался Терещенко. – Но странно: ни возгласа, ни взмаха руки».
Катер развернулся кормой, чтобы подойти к острову. Неожиданно с пронзительным визгом воздух прорезали мины. И тут только Терещенко понял, что гитлеровцы, переодетые в форму советских моряков, устроили катеру ловушку. Но было уже поздно...
Вражеская мина угодила прямо в мостик катера. Командир упал, сраженный осколком. Матросы бросились к нему. Смуглое лицо Терещенко побелело. Успел лишь сказать: «Маневрируйте. Курс ост». И замолк навсегда.
Второй взрыв сотряс судно. Фонтан горячих осколков брызнул во все стороны. Воздушной волной столкнуло с рубки сигнальщика Соломакина. Рулевой Паршин удержался у штурвала, но затуманенные глаза его ничего не видели. Он ударился затылком о медный корпус компаса...
Кто же теперь поведет судно?
На мостик вбежал младший лейтенант Гончарук. Все сразу обернулись. Худощавый, с тонким загорелым лицом, младший лейтенант прежде был как-то мало заметен, ничем особенным не выделялся и даже говорил тихим, нетвердым голосом.
– Огонь по врагу! – скомандовал лейтенант, да таким властным тоном, какого от него еще никогда не слышали.
Комендоры полыхнули по берегу пулеметным и пушечным огнем.
– Полный
Катер, выжимая всю скорость из машины, помчался по курсу, указанному погибшим командиром. Береговая батарея врага неистовствовала.
Гончарук понял: идти прямым курсом – значит погибнуть! Надо маневрировать под огнем. Скрытые в утробе катера мотористы во главе с техником Смирновым словно жонглировали механизмами – катер делал самые замысловатые зигзаги. Попробуй-ка попади!
Враг перенес огонь, пытаясь отрезать путь на Ханко. Горы воды поднимались вокруг катера и всей тяжестью обрушивались на палубу, окатывая матросов. Ветер срывал гребни волн и кидал прямо в лицо Гончарука. Соль от морских брызг запеклась на его губах.
Вдруг судно повалилось набок. Все-таки получили пробоину! Боцман Колесников молниеносно перебежал по прыгающей палубе, накинул брезент на пробитое место, и матросы на полном ходу ловко забили отверстие деревянной пробкой. Катер снова выровнялся.
– Проскочим! – решительно сказал Гончарук, сжав до хруста пальцев мокрые поручни мостика.
И катер прорвался сквозь неприятельский заградительный огонь. Снаряды все еще падали, но уже не достигали цели. Судно шло прямым курсом, разрывая воду на две седые гривы.
– Вижу три торпедных катера! – неожиданно доложил сигнальщик Соломакин. – Расстояние пятьсот метров. Идут наперерез нашему курсу!
– Запросить, чьи суда!
Соломакин запросил позывные.
Катера не ответили.
Дистанция сокращалась.
– Справа еще три катера. Тоже идут наперерез! – снова сообщил сигнальщик.
Приближались вражеские суда, вооруженные, в отличие от наших, скорострельными автоматическими пушками.
– Поставить дымзавесу! – скомандовал Гончарук.
Это был блестящий маневр. Под защитой завесы наш катер сделал такой кольцевой разворот, что неприятельские суда оказались по бортам – три на левом и три на правом.
Один среди шести волков! Как отбиться?
– Расстреливать поодиночке! – приказал Гончарук.
Огонь сосредоточили на флагманском судне, наиболее крупном из вражеской эскадры. Но стрелять было нелегко. Море окончательно рассвирепело. Катера как бы пружинили на огромных волнах, снаряды летели поверху, срезая только мачты противника.
На советском катере повалилась рубка, стальной смерч проносился над головами моряков. Люди оглохли от гула орудий, и Гончарук, помогая голосу, взмахивал рупором по направлению цели.
Матрос Андруцкий, с потемневшими от напряжения глазами, поливал свинцом неприятельское судно. И тут раздалось могучее матросское «ура!». На флагмане взметнулся столб огня. Судно вздрогнуло, опрокинулось и исчезло в балтийской пучине. Под прицелом оказался второй фашист. И этот получил стальной гостинец. Меток глаз у советского моряка – подбитый хищник завертелся, будто на одной ноге, и пошел на дно.
А третий не принял боя. Удрал, укутавшись в плотное одеяло дыма.
Правый борт был чист.