Рыбаки
Шрифт:
Со всем тем Захар все-таки глядел с прежнею наглостью и самоуверенностью, не думал унывать или падать духом. В ястребиных глазах его было даже что-то презрительно-насмешливое, когда случайно обращались они на прорехи рубашки. Казалось, жалкие остатки "форсистой" одежды были не на плечах его, а лежали скомканные на земле и он попирал их ногами, как предметы, недостойные внимания.
С таким видом приблизился он к хозяйке приемыша. Он подошел, однако ж, не вдруг: шагов за десять, когда Дуня не подозревала о его прибытии, Захар остановился, чтобы оправиться. Глаза его между тем любопытно следили за каждым движением молоденькой, хорошенькой бабенки; они поочередно перебегали от полуобнаженной груди, которую позволяло различать сбоку наклоненное положение женщины, к полным
– Здравствуй, Дунюшка!.. Как вы, Авдотья Кондратьевна, живете-можете?
– сказал Захар, самодовольно ухмыляясь, между тем как Дуня поспешно застегивала запонку сорочки и обдергивала приподнятую поняву.
– Здравствуй, - отвечала она, не обнаруживая ни радости, ни досады.
Мало-помалу, с внутренним довольством, из памяти ее изгладились слова тещи, которая уверяла всегда, что Захар был главным виновником первых ее горестей; она совсем почти забыла бывшего товарища мужа.
– Не узнаешь, что ли?..
– промолвил Захар, потряхивая головой.
– Сдается, не так чтобы оченно давно не видались - старый дружок!..
– Как забыть?.. Помню!
– вымолвила она на этот раз не очень весело.
– Откуда?..
– прибавила она, принимаясь укладывать готовое белье.
– А я из Клишина: там и переехал; все берегом шел… Да не об этом речь: я, примерно, все насчет… рази так со старым-то дружком встречаются?.. Как словно и не узнала меня!.. А я так вот взглянул только в эвту сторону, нарочно с дороги свернул… Уж вот тебя так мудрено признать - ей-богу, правда!.. Вишь, как потолстела… Как есть коломенская купчиха; распрекрасные стали!.. Только бы и смотрел на тебя… Эх!
– произнес Захар, сделав какой-то звук губами.
Дуня ничего не отвечала: она бросила взгляд к воротам и торопливо стала укладывать белье на коромысло.
– А что, ваши все дома?..
– спросил Захар.
– Дома, - отвечала Дуня, подымая коромысла и уравнивая их на плечах.
– Плечики наест: дай подсоблю, - обязательно промолвил Захар.
– Не надо: сама управлюсь.
– Что ж так?
– Да так; сама принесла, сама и отнесу, - сухо сказала Дуня, направляясь к избам.
Захар приостановился, поглядел ей вслед и знаменательно подмигнул глазом; во все время, как подымался он за нею по площадке, губы его сохраняли насмешливую улыбку - улыбку самонадеянного человека, претерпевшего легкую неудачу. Ястребиные глаза его сильнейшим образом противоречили, однако ж, выражению губ: они не отрывались от молодой женщины и с жадным любопытством следили за нею.
Вступив под ворота, Захар тотчас же оставил свое преследование и прямо пошел к Глебу и Гришке, которые работали под навесом.
– Здорово, хозяин!
– молодцевато воскликнул Захар, приподымая картуз и дружелюбно кивая головою Гришке, который поспешил ответить товарищу тем же знаком.
– Здорово, брат!
– проговорил Глеб с расстановкой.
– Отколе бог несет?
– А я теперича из Клишина; там и переехал…
– А, примерно, где жил, спрашиваю? Переехать везде можно, - сказал старик, пристально оглядывая гостя.
– Жил больше по фабрикам… больше в Серпухове… там есть у меня приятель фабрикант… у него больше пробавлялся, - отвечал без запинки Захар.
– Так что ж ты такой общипанный? Стало быть, приятель-то худо расчелся?
– Нет, расчелся как следует!.. В себе перемены не вижу, все как быть должон!
– решительно возразил Захар.
– Я говорю, как у нас жил, локти, примерно, целы были. Вот что я говорю.
–
– Что ж, наниматься пришел?
– Пожалуй… потому больше - время теперича слободное… таким манером, коли надобность есть, можем опять послужить.
– Нужды чтобы оченно большой нету… а все одно, взять можно, - проговорил старик, стараясь показать совершеннейшее равнодушие и не замечая, как Гришка подавал знаки, пояснявшие Захару, что он пришел в самонужную пору.
Глеб действительно нуждался в работнике; еще за две недели перед этим наведывался он в Комарево и просил прислать ему батрака, если такой найдется, просил прислать в наискорейшем времени. Появление Захара избавляло Глеба от лишних хлопот.
"Он хоша проклажаться и любит, да по крайности человек знакомый; знаю я его обычай, знаю, как с ним и поуправиться. Другого наймешь, каков еще будет!"
Рассуждая таким образом, старик не терял из виду прорех, которыми покрыта была одежда Захара. Эти прорехи служили основою многим соображениям в голове хитрого старика. Сомневаясь в существовании горских и серпуховских приятелей, а также и в одежде, вверенной будто бы их попечению, Глеб смекнул в одно мгновение ока, что в делах Захара стали, как говорится, "тесные постояльцы" и что, следственно, ему будет теперь не до торгов - что дашь, то и возьмет. Догадки старика были верны во всех отношениях. Захару приходилось хоть в петлю лезть; несмотря на знаки Гришки, которые поясняли ему, что работник нужен, он решился не запрашивать большой цены, опасаясь, чтобы старик, чего доброго, не отказал взять его.
– Ну, что ж? Коли наниматься пришел, можно… Пойдем в избу: там переговорим; к тому и обедать время, - сказал Глеб, покрякивая и приподымаясь на ноги.
Результатом переговора было то, что Захар нанялся до осени, помесячно, у прежнего своего хозяина, Глеба Савинова.
– Вот нелегкая принесла, прости господи!
– сказала тетушка Анна, оставшись с глазу на глаз с Дуней после обеда.
– Тьфу! Провались он совсем!.. Вот, Дунюшка, погляди, коли опять не завертит Гришку. И в ту-то пору убивалась ты все через него, беспутного; я сама не однова и речи-то его непутные слушала… Тот, вестимо, и рад тому: парень, знамо, еще глупый; во всем его, касатушка, слушает… Уж так супротивен мне этот охаверник Захар, так супротивен… не глядели бы глаза мои!.. Помяни мое слово, коли опять не свертит, окаянный, парня-то… Словно приворожил его к себе… Чай, смотри уж теперь где ни на есть шушукаются: знамо, тот, глупый, и рад эвтому!
– И то, матушка, рад, - печально вымолвила Дуня, - во весь обед только и дело, что переглядывались…
– О-ох! То-то вот, болезная, не надыть бы его в дом пущать!
– перебила старушка, нетерпеливо качая головою.
– Да что ты с ним, с нашим стариком, делать-то станешь!.. Поди-ка скажи ему, сунься-ка - с чем пришла, с тем и уйдешь; ничегохонько-то он в толк не возьмет… Такой уж, видно, человек на свете уродился! Скажи ему, хуже еще упрется; ину пору сам видит: дело ты говоришь, а перемены все нет никакой; что сказал наперед: худо ли, хорошо ли, на том и поставит - по его чтоб было!.. И с чего это польстился так на Захара на этого? Сам ведь, касатка, на него жалился: и такой, мол, и сякой, говорил… а теперь опять взял… То-то вот, родная, корысть-то добре обуяла его; к старости не надыть бы этому; а он пуще еще стал любить деньгу. Вот хошь бы намедни говорю это ему: горшки, мол, говорю, перебиты; купить, говорю, надо… Сама говорю так-то, а у самой так вот по сердцу-то и подкатилось, словно и невесть о какой беде толкую ему: до того довел, касатка! Как закричит на меня, насилу ноги уплела, - гроша медного не дал… Вот ведь скупость-то какая!.. Больше, думаю, и польстился на Захара, нанял его - мало денег запросил… Того, может статься, не ведает: этакого охаверника беспутного и даром-то никто не возьмет… Чай, так, без места где-нибудь шатался, провалиться бы ему стамши! Не видишь его, помянешь только - и тут нагрешишь!
– заключила с сердцем старушка.