Рыбаки
Шрифт:
В те мрачные дни, когда мы были с братьями порознь, Обембе много раз признавался, что хочет покончить с разрывом, а я неизменно предупреждал: он может навлечь на себя их гнев. Мне всегда удавалось разубедить Обембе. Когда я услышал пение, то снова за него испугался.
– Не надо,
8
Скиппи, Скиппи, Скиппи, из буша кенгуру, Скиппи, Скиппи, Скиппи – наш самый верный друг.
(англ.)
– Скиппи, Скиппи, Скиппи, из буша кенгуру…
Наконец ручка двери в комнату братьев провернулась, и Обембе затих. Икенна вышел и, пройдя к креслу рядом со мной, сел. Обембе стоял, точно статуя, под фотографией в рамке: Nnene, мать отца, в 1981 году с новорожденным Икенной на руках. Он стоял у стены очень долго, будто пригвожденный. Следом за Икенной вышел Боджа и тоже сел в кресло.
Скиппи на экране только что сразилась с гремучей змеей: всякий раз, как змея пыталась ужалить ее, кенгуру совершала немыслимые прыжки, – и теперь облизывала лапы.
– О, терпеть не могу, когда эта тупая Скиппи вот так лижет лапы! – вспылил Икенна.
– Она только что сражалась со змеей, – заметил Обембе. – Ты бы видел…
– Тебя кто спрашивал? – прорычал Икенна, вскочив на ноги. – Я говорю: тебя кто спрашивал?
В порыве гнева он пнул детский стульчик на колесиках, да с такой силой, что тот врезался в полку, где стояли телевизор, видеоплеер и телефон. Фотография отца – еще молодого банковского клерка – в рамке и под стеклом упала за шкаф. Стекло разбилось на мелкие осколки.
– Кто тебя спрашивал? – повторил Икенна; судьба драгоценного отцовского портрета его не тревожила. Он нажал красную кнопку на панели телевизора, и экран погас.
– Оya, а ну все по комнатам! – крикнул он.
Мы с Обембе сломя голову убежали к себе и уже оттуда услышали, как Икенна произнес:
– Боджа, а ты чего ждешь? Я же сказал: все.
– Что, Ике, и я тоже? – поразился Боджа.
– Да, я сказал: все!
Боджа молча утопал к себе в комнату и хлопнул дверью. Когда мы все ушли, Икенна снова включил телевизор и стал смотреть его – один.
Сейчас я думаю, что именно тогда между Икенной и Боджей – там, где прежде не было и тени барьера, – залег фундамент стены. Наша жизнь приняла иную форму, наступило новое время, когда ревут от гнева черепа и взрываются бездны. Наши старшие братья перестали разговаривать. Боджа, точно падший ангел, рухнул с небес на землю – туда, где давно уже томились мы с Обембе.
Когда метаморфоза Икенны еще только началась, мы все верили, что рука, стиснувшая его сердце, скоро разожмется, но дни сменяли друг друга, а Икенна все отдалялся от нас. Через неделю или около того он, горячо поспорив с Боджей, побил его. Мы с Обембе сидели у себя, когда это произошло, – старались не оставаться в гостиной вместе
Все случилось в субботу, и мать – которая по субботам больше не работала – дремала у себя в спальне. Но когда поднялся шум, она выбежала в гостиную – завернутая во враппу от груди до пояса, потому что кормила расплакавшуюся Нкем. Сперва она пыталась докричаться до Икенны и Боджи: «Хватит драться!» – но те не слышали ее. Тогда она встряла между ними и разняла, однако Боджа все равно не отпустил футболку Икенны. Тот попытался высвободиться и так яростно дернул Боджу за руку, что нечаянно сорвал с матери враппу.
– Ewooh! – вскричала мать, оставшись в трусах. – Вы что, проклятья на свои головы ищете? Смотрите, что натворили: совсем раздели меня. Вы хоть знаете, что это значит – увидеть меня голой? Вы хоть знаете, что это святотатство – alu? – Она снова завернулась в платок. – Я все, все до последней мелочи, расскажу о вас Эме, даже не сомневайтесь.
Она защелкала пальцами перед их лицами. К тому времени они, тяжело дыша, разошлись.
– А теперь скажи мне, Икенна, что тебе сделал Боджа? Из-за чего вышла драка?
Икенна сбросил футболку и зашипел на мать. Это было немыслимо: шипеть на старшего в культуре игбо означает самым непростительным образом выказать непокорство.
– Что, Икенна?
– Да, мама, – ответил он.
– Ты шипел на меня? – спросила мать, сперва по-английски, а потом, сложив руки на груди, повторила на игбо: – Obu mu ka ighi na’a ma lu osu?
Икенна промолчал. Он отошел к креслу, на котором сидел до драки, и, подобрав футболку, направился к себе в комнату. Он так сильно хлопнул дверью, что на окнах задребезжали жалюзи. Мать, пораженная столь наглой выходкой – сын посмел отвернуться от нее и уйти во время беседы, стояла, раскрыв рот. Она гневно смотрела на дверь его комнаты. Она уже хотела ворваться к нему и научить уму-разуму, но тут заметила, что у Боджи разбита губа. Он прижимал к окровавленному рту покрытую малиновыми пятнами футболку.
– Это он тебя так? – спросила мать.
Боджа кивнул. Глаза у него покраснели; он давился слезами, но не плакал, потому что это значило бы, что он проиграл. Мы с братьями после драк плакали редко, даже если нам отвешивали серьезных тумаков и попадали в самые уязвимые места. Мы сдерживали слезы и, только оставшись наедине с собой, давали чувствам волю.
– Отвечай! – прикрикнула мать. – Оглох?
– Да, мама, это он.
– Onyе — кто? Ике-нна?
Уперев взгляд в окровавленную футболку, Боджа снова кивнул. Мать подошла к нему и коснулась разбитой губы, но Боджа скривился от боли. Не сводя глаз с раны, мать отступила на шаг.
– Говоришь, это сделал Икенна? – снова спросила она, как будто Боджа еще не ответил.
– Да, мама, – подтвердил он.
Мать снова затянула враппу, на этот раз потуже. Затем быстро подошла к двери в комнату Икенны и принялась барабанить в нее, требуя отворить. Икенна не отвечал, и тогда она принялась сыпать угрозами, по временам цыкая языком, чтобы придать словам больше весу.
– Икенна, если сейчас же не откроешь, я покажу тебе, что я – твоя мать и что ты пришел в этот мир из моего живота.