Рыцарь Испании
Шрифт:
– Вы за мной посылали? – тихо спросил он.
– Да, – она поднесла ладони к коралловым бусам на своей шее. – Я так часто видела вас, как вы проходили мимо моего дома.
– Каждый рыцарь Алькалы был бы рад услужить вам, – сказал он.
Гром грохотал все глуше, дождь уже не хлестал с прежней силой. Донья Ана наклонилась вперед, послышался легкий шелест ее тонкой белой шелковой юбки.
– Вы тоже писали мне? – спросила она. – Вы тоже посылали мне серенады?
– Да, – ответил он, – хотя я и не знал тогда, насколько вы восхитительны.
Она упала на алые
– О! – воскликнула она. – Зачем я это сделала? Я больна, я одержима, мое сердце болит, болит. Я страдаю, я так страдаю. Оставьте меня, дон Хуан, и забудьте.
Он поднялся и приблизился к ней; он долго вглядывался в ее лицо, нежное и свежее на ярко-алом фоне, смотрел на длинные локоны, сколотые поблескивающим гребнем, на тени длинных ресниц, видел трепет ее полных губ и пульс, бьющийся на ее округлой шее.
На ее щеках был легкий пушок, а в ушах длинные грубые золотые серьги в форме пшеничных колосьев, которые сейчас, покачиваясь, касались алых подушек. Он подошел к изголовью ложа и наклонился над нею; маленький жакет зеленого шелка на тугой шнуровке облегал ее грудь, а пышные белые юбки скрывали очертания ее ног вплоть до пряжек маленьких туфелек.
– Сеньора! – сказал он.
Она открыла глаза, и он увидел, что они наполнены слезами, как чашечки цветов бывают наполнены росой.
Благоговейный трепет и грусть, дотоле ему неизвестные, тронули его сердце.
– Ана, – сказал он.
Она вновь закрыла глаза, и слезы потекли по ее щекам.
– Я не знала, что вы принц, – прошептала она.
Он положил руку на орден Золотого руна и сказал горькую правду, которую никогда прежде не облекал в слова.
– Я также и крестьянин, – произнес он.
Донья Ана не ответила. Гром проворчал в последний раз, уже далеко; дождь закончился, но было слышно, что вода еще продолжает капать с ветвей кустов, растущих вокруг дома.
Служанка открыла ставни, и в окне показались пурпурное небо с уплывающими прочь черными облаками и восходящая полная луна.
Дон Хуан присел на край черного ложа; его юное лицо было расстроенным и задумчивым.
– До одиннадцати лет, – продолжил он, – я жил в Леганесе у императорского музыканта Францискина Масси. Я ходил в школу босым через поля, одетый как крестьянин.
Он повернул голову, немного скованно из-за высоких, до самых ушей, брыжей и тяжелой орденской цепи.
– Затем, к глубочайшему изумлению жителей деревни, прибыла карета и увезла меня в Вильягарсия, где донья Магдалена, – да хранит ее Господь! – стала мне как дорогая и уважаемая мать. Оттуда меня привезли в Куакос около Юсте, и в монастыре в Юсте я присутствовал при кончине императора, – да упокоит Господь его душу! – и все это время я не знал, что был его сыном. Затем, после того, как мы вернулись в Вильягарсия, дон Луис Кихада, мой опекун, взял меня с собой на охоту в монастырь Сан-Педро-де-ла-Эспина, и там мы встретили короля, который сказал мне, что я его брат, и дон Луис помог мне сесть на лошадь и поцеловал мою руку. Господи! Я не знаю, рад я этому или огорчен. Карлос будет королем, а я даже не инфант.
– Вы сын императора, –
– Король поступил очень благородно по отношению ко мне, – ответил дон Хуан, – и послал меня сюда, в Алькалу, с моими племянниками Карлосом и Алессандро. Он явно оказывает мне честь, хотя я и не являюсь инфантом Кастилии.
Он посмотрел на нее.
– Почему я так говорил с вами? – вскричал он.
– Почему вы пришли? – ответила она.
Они склонились ближе друг к другу; она протянула ему ладони, и он взял их в свои, ее пальцы были горячими в его руках; он подумал, что она очень похожа на стручок чилийского перца, таящий под гладкой, блестящей, тонкой и нежной кожицей яростное пламя.
– Может ли хоть одна женщина в Старом или Новом Свете сравниться с вами? – сказал он, взяв обе ее ладони и положив их на орден Золотого руна. – Господи! Ради вас я мог бы совершить великие дела.
– Нет, – ответила она, – лишь будьте со мною. Но это невозможно, – быстро добавила она. – Иисусе! Как тягостна жизнь! Смогли бы вы любить меня? Смогли бы вы быть верным, дон Хуан?
Ее влажные губы были слегка разомкнуты; они были столь же алыми, как и коралловые бусы на ее шее.
Он прижал ее ладони к своему орденскому знаку, так что Золотое руно впилось в ее кожу, но она не пожаловалась и не попыталась отстраниться.
– Я мог бы любить вас, как любят Святую Деву! – воскликнул он. – Или как мужчина может любить самую прекрасную женщину на свете!
– А могли бы вы любить меня больше, чем ваши честолюбивые замыслы? – спросила она.
– Как вы узнали о моих честолюбивых замыслах? – отпрянул он, вздрогнув.
– Вы хотите быть наследником, – выдохнула она, – вы хотите быть королем.
В его глазах вспыхнули золотые огоньки, как отблеск света на богато инкрустированной шпаге.
– Да, – сказал он.
– Ах, любите меня, и пусть так и случится! – ответила она.
Некоторое время он пристально вглядывался в ее обращенное к нему лицо, затем выпустил ее руки и поднялся.
– Господи! – воскликнул он. – Что вы сделали со мною? Что вы сделали со мною такого, что изменился весь мир?
– Ах! – прошептала она. – Вы тоже страдаете! Вы страдаете, как я страдала с тех пор, как впервые увидела вас, когда вы метали дротики в цель на берегу реки Энарес!
Она откинула волосы назад, голубая роза и гребень уже почти не скрепляли ее прическу.
Служанка взяла горшки с цветами и отнесла их обратно на балкон. Ночь была ясной, в небесах разливалось серебряное сияние луны, и теперь, когда дождь прекратился, был ясно слышен плеск фонтана.
Дон Хуан подошел к ложу, опустился рядом с ним на колени и прижался горячим лбом к струящимся складкам ее белых юбок. Надушенный шелк был прохладным, как вода в жаркий полдень.
Донья Ана легко провела руками по его волосам, склонившись над ним с сочувствием и нежностью, на ее ладонях остались синяки от соприкосновения с орденом Золотого руна, и когда он поднял лицо и покрыл их поцелуями, она почувствовала боль. Служанка отошла от окна и приблизилась к ним.