Рыцарь Испании

Боуэн Марджори

Едва скрывшись с глаз наблюдательного Алессандро, он спрятал голубую розу на груди под дублетом.

Она уже начинала становиться для него священною, символом иного, идеального мира, мира, который ему предстояло открыть и обрести. Однажды, совершив великие дела и прославившись, он вступит в этот мир и положит голубую розу к ногам доньи Аны, которая будет сидеть и ждать его…

Комнату инфанта освещало полсотни свечей, воздух был пропитан ароматом душистых трав.

Три доктора окружили кровать принца,

а два раба держали поднос с бинтами для перевязки, стаканами и пузырьками.

Карлос лежал распростертый под балдахином из пурпурного дамаста, все еще одетый в роскошный алый с серебристым отливом наряд, его пышный воротник был расстегнут и обрамлял голову, покоящуюся на подушке, полукругом батиста и кружева.

Он лежал с полузакрытыми глазами и приоткрытым ртом, из раны над его правым виском сочилась кровь.

Никогда прежде он не казался Хуану столь уродливым, каким показался в этот момент, никогда его сутулость на одно плечо не была столь заметна и никогда не было столь очевидно, насколько его правая нога длиннее левой.

Его лицо с мелкими чертами было изборожденным морщинами, как у старика, изможденным и мертвенно-бледным, однако в надменном взоре горели ярость и гордыня.

Увидев Хуана, он издал короткий вскрик.

– Подойди! – закричал он. – Почему ты бросил меня сегодня? Я поранился, я болен!

Хуан быстро подошел к нему; он дрожал от ужаса при мысли, что Карлос произнесет имя доньи Аны. Ему показались, что врачи покосились на него с любопытством, освобождая место около огромной, осененной балдахином кровати.

– О, Господи! – пробормотал он, перекрестив сначала сердце, а затем губы.

Карлос нетерпеливым жестом пригласил его присесть, и он опустился в кресло черного дерева, расписанное ало-зелеными цветочными гирляндами и инкрустированное перламутром, которое стояло справа от изголовья.

Бедный инфант сжал руку Хуана и закрыл глаза.

– Теперь я смогу уснуть, – сказал он.

Один из врачей шепнул Хуану, что рана не опасна, и отошел вглубь комнаты. Остальные последовали за ним.

Хуан сидел, не шевелясь. Его влажный плащ лежал на подлокотнике. Он был благодарен, что Карлос позабыл о донье Ане, но ему претило находиться в этой роскошной душной комнате, он ненавидел даже самого несчастного юношу, чьи тощие пальцы, вцепившись, держали его руку.

Он повернул свою красивую голову и окинул долгим взглядом уродливое создание, которому предстояло унаследовать Старый Свет и Новый, унаследовать Испанию, Нидерланды, Сицилию и половину Италии, унаследовать Индии и Америки, а возможно, и Англию, если бы король сумел воплотить в жизнь план женить своего болезненного сына на Марии, вдове французского короля Франциска и по праву рождения королеве далекой Шотландии.

Хуан с силой сжал пальцы свободной руки в кулак так, что ногти впились в ладонь. Он желал

оказаться на улице, под светом луны, или в темноте собственной спальни и думать о донье Ане, о том, что он должен сделать и что сделает, прежде чем въедет верхом в главные ворота дома ее отца.

Она догадалась, что он честолюбив, и теперь он жаждал доверить ей свои честолюбивые замыслы. Он действительно желал быть инфантом Кастилии – и королем.

Его сверкающий взор был прикован к Карлосу. У Хуана было все, чего недоставало увечному юноше, кроме одного – права рождения.

Ах, если бы только он был сыном не только Карла V, но и его королевы, если бы только его мать была королевских кровей, а не фламандской крестьянкой.

Ах, если бы! Тогда, конечно, он смог бы изменить мир.

Впрочем, он намеревался изменить его в любом случае. Возможно, его подвиги помогут ему снискать даже еще большую славу благодаря трудностям, с которыми он столкнулся в начале пути. Он стиснул зубы и обвел взором комнату. Ее украшали шелковые гобелены с изображением побед Франциска Первого, и все эти пики и флаги, мечи и кирасы, шатры и лошади вызвали в его душе такой же трепет, какой он чувствовал, глядя в глаза доньи Аны.

Взволнованный и неподвижный, он сидел, сжимая руку больного юноши. В комнате было очень жарко, и от сильного запаха благовоний и лекарств он почувствовал легкое головокружение. Он вновь посмотрел на дона Карлоса и попытался осторожно высвободить руку.

Принц тотчас же открыл глаза и беспокойно повернулся, так что повязка съехала на висок.

– Ты что же, хочешь уйти? – ворчливо вопросил он. – Ты совершенно не беспокоишься обо мне!

– Я останусь, – сказал Хуан.

Карлос еще крепче сжал его запястье.

– За королем послали? – спросил он шепотом. Его глаза горели горячечным возбуждением.

– Да, – сказал Хуан.

– Король разгневается, – добавил Карлос и усмехнулся. – А королева огорчится.

Хуан не ответил. Он знал, что бедный принц был опечален, когда король сам женился на Елизавете Валуа, изначально предназначенной в жены его сыну, знал также и то, что принц питал трогательную привязанность к своей нежной мачехе, и это не нравилось его отцу.

– Королева огорчится, – повторил Карлос. – Хуан, ведь она будет огорчена?

– Вся Испания будет огорчена, – осторожно ответил Хуан, – если вы будете больны.

Карлос поднес руку к вороту своего ярко-красного дублета и вытянул из-за пазухи небольшой портрет в самшитовом футляре, висящий на золотой цепочке.

Хуан знал, что это портрет кузины принца, эрцгерцогини Анны, светлый образ которой внушал Карлосу безрассудную страсть.

Принц прижал портрет к своим губам и принялся бормотать:

– Почему король медлит? Почему снова и снова откладывает мою женитьбу?