Рыцарь-призрак
Шрифт:
— Что это за способ? — спросил я.
Лонгспе посмотрел на меня так, будто колебался, стоит ли мне его показывать.
— Йон Уайткрофт станет Уильямом Лонгспе, — ответил он наконец, — на пару сердечных ударов…
— Как это?
Мой голос почти перешел на шепот. Никем другим я так не жаждал сделаться, как им, никем другим во всем мире, пусть даже он был мертвецом.
— Подойди поближе! — сказал он.
Я повиновался. Я подошел к нему вплотную, так что в сиянии, его окружавшем, моя кожа приняла тот же призрачный цвет, что и его собственная, а холод, исходивший от него, проник ко мне под одежду.
— Ближе, Йон! — сказал он.
У меня возникло чувство, будто бы я таял. Я ощущал
Боль ужасная, я едва соображаю. Где я? Кто я?
Я ощущал, как растет мое тело. Я был большим и сильным, но там было еще больше крови. И боли. Там были мечи, много мечей, копья, ножи, лошади. Я сражался. На этот раз меч был таким длинным, что я держал его двумя руками. Я почувствовал, как мои руки втыкают его в другое тело. Я слышал собственное дыхание, тяжелое, частое, ощущал дождь на моем лице. Он был соленым на вкус. До меня долетал запах моря. Почва у меня под ногами была влажной и вязкой. Я поскользнулся, упал. Что-то вонзилось мне в ногу. Стрела. Я закричал от боли. Или от ярости? Мои глаза налились кровью. Мои или другого рыцаря?
Кого-то звали по имени. Снова и снова.
— Йооооон!..
Мне было холодно, но внезапно стало опять тепло. Я отступал назад, пока не уперся спиной в стену. Стрелу в своей ноге я все еще чувствовал. Мои пальцы ощупывали ногу, словно желали удостовериться, не торчит ли в самом деле у меня в теле стрела. Глазами я искал Лонгспе.
Он был почти невидим. Свет, его окружавший, померк. Он стал тенью, ничем более.
— В этой битве меня чуть не убили… — Голос его, казалось, доносился откуда-то издалека, совсем издалека. — И таких боев было много, очень много. Все, что остается, — это боль, страх, шум. Сражения против французов, сражения против моих собственных соотечественников, сражения за моих братьев, сражения против них, сражения… — Голос Лонгспе, казалось, исходил из стен, из окаймлявших портик надгробий, из плит у меня под ногами. — Мы оправдывали любое насилие — ведь сражались мы за правое дело; жестокость была нашим священным орудием, таким же священным, как кости мучеников, которые мы носили на шеях. И вот теперь я стою здесь, обагренный кровью, узник неба и ада, связанный своей собственной клятвой и разлученный с единственной, кто в силах разогнать эту тьму.
От его печали мне было так же больно, как от стрелы.
— Чем я могу помочь? — пролепетал я. — Могу я что-нибудь сделать?
Лицо Лонгспе все еще проступало сквозь мрак. Некоторое время он не отвечал. Когда же он открыл рот, это был совсем не тот ответ, который я рассчитывал услышать.
— Иди домой, Йон, — сказал он, в то время как тень его продолжала сливаться со стенами собора. — Забудь Уильяма Лонгспе. Он проклят. Из-за собственной клятвы и из-за двуличия другого. Он потерял свое сердце и ту, которую он любит. Без нее нет никакого выхода из тьмы.
И он исчез.
— Нет! Подожди! — Мой голос так громко отдавался в старинных проходах, что я даже сам испугался. Я вслушивался в ночь, но ни сторож, ни священник, ни мертвый рыцарь больше не являлись.
Я упал на колени. Это было единственное, что мне пришло в голову. Элла бы мной гордилась.
— Лонгспе! — звал я. — Уильям Лонгспе! Вернись! Рыцарю подобает быть при своем оруженосце!
Ничего. Только ворона,
Прочь.
Я стоял на коленях и ощущал меч в своей руке. Под ногами — грязь. В груди — его сердце. «Вставай Йон! — сказал я себе. — На этот раз его действительно больше нет». Но едва я хотел подняться, как услышал голос Лонгспе позади меня:
— Мертвому оруженосец ни к чему, Йон Уайткрофт.
— Нет, к чему! — запинался я. — Я точно знаю.
— Ах вот как? И зачем же?
Ну давай, Йон! Иначе он сейчас опять пропадет.
— Чтобы… выполнить клятву, — выпалил я, — чтобы… чтобы отшлифовать мрамор на твоем надгробии, чтобы составить тебе компанию… чтобы… чтобы найти выход из тьмы и ту, которую ты любишь. Да мало ли для чего! Должно же быть что-то, что я мог бы сделать!
Он молчал. И смотрел на меня.
Я думал, он больше никогда ничего не скажет. Но образ его сделался опять четче.
— Существует только одно, о чем бы я мог тебя попросить, — сказал он наконец, — но это, видимо, невозможно.
— Что?
Я с таким удовольствием сделал бы для него что-нибудь. Никогда я не желал ничего сильнее. В обмен на это я бы даже смирился с тем, что в моей жизни останется Бородай.
Лонгспе помедлил с ответом.
Потом он сказал:
— Ты готов еще раз опуститься в мою тьму?
Я кивнул.
И опять приблизился к нему, пока меня не охватил его холод.
Я был в соборе. На похоронах. Сотни людей толпились между колоннами. Мужчины, женщины, дети. Я видел священника и хористов точно в таком же облачении, какое носил Ангус. Свечи, факелы. В их непостоянном свете — мертвое тело Лонгспе. Мой собственный труп. Я лежал там почти так же, как его каменное изображение. Рядом со мной, выпрямившись, стояла женщина с тремя мальчиками и двумя девочками. Эла. Я ощущал, как мои губы силились произнести ее имя, но я был нем и уже давно не властелин своего тела. Все было в белом. Все было в черном. И внезапно мне представилась другая картина. Надо мной склонялся мужчина.
— Я слыхал, ты просил свою жену взять с собой твое сердце, — услышал я его нашептывания над моим трупом. — Очень трогательно. Ты надеялся, что так она всегда сможет тебя защитить, эта разумница Эла Солсберийская? Ты ошибся! Не для того я отравил тебя, чтобы она и после смерти еще хранила тебе верность. Нет. Твоя жена прижмет к своей груди сердце моего слуги. Именно для этого я приказал его зарубить, хотя он был мне добрым слугой. А твое сердце я повелел зарыть между старыми дольменами [17] , чьи ядовитые тени также надежно убивают любовь, как мой яд — твое тело. Ты пропал, Уильям Лонгспе. Ибо я уверен, без твоей любви ты — ничто. Ты захлебнешься в чувстве вины, и твоя душа останется во тьме без всякой надежды на то, что все твое благородство ее когда-либо омоет. Свою смехотворную клятву ты не выполнишь никогда. Напрасно станет Эла дожидаться тебя здесь и на небесах. И так будет наконец положен предел вашей абсурдной верности!
17
Дольмен — усыпальница из больших каменных блоков.
Я с трудом переводил дух, ярость Уильяма душила меня. Ненависть… Отчаяние… И я лишь тогда снова превратился в Йона Уайткрофта, когда Лонгспе в третий раз окликнул меня по имени.
— Кто это был? — пролепетал я, все еще ощущая его ярость как свою собственную.
— Мой убийца, — ответил Лонгспе. — Отыщи мое сердце, Йон. Отыщи его и похорони в ногах моей жены. Только так обрету я надежду однажды снова с ней увидеться и исполнить мою клятву.
X
Ядовитые тени