Рыцарь
Шрифт:
Жуан проследовал мимо моей двери, отодвинул засов и вошел в камеру Жанны. Я ждал. Прошло несколько томительных минут…
Прежде чем я увидел ее в свое окошко, тишину разорвал оглушительный рев Жуана:
— А-а-а, сука! Луис, Луис, эта тварь!.. У-у-у!..
Перед моей дверью возникла Жанна. Она вцепилась в засов и попыталась его отодвинуть, но он плохо слушался ее слабых рук и шел туго.
— Застрял! — отчаянно выдохнула она.
В коридоре грохотали тяжелые шаги — сюда бежал Луис.
— Давай, девочка! Тяни! У тебя получится!..
Она успела. С грохотом засов выскочил из паза.
В
Он не успел достать нож. Я перехватил руку с дубиной и провел апперкот — мой тренер по боксу, если бы мог видеть, наверняка похвалил бы. Раздался хруст, Луиса приподняло в воздух, но потом земная гравитация утянула его обратно, он повалился на спину и остался в этом положении. Один — ноль в нашу пользу.
Жуан, придерживая спущенные штаны, скрючившись, выполз из камеры Жанны. Я ухватил его за шкирку и за сальные патлы и впечатал лбом в стену. Стена выдержала, лоб — нет. Два — ноль. Первый раунд за нами. Я снял с Жуана пояс с ножом, а нож Луиса воткнул ему между ребер. Такую падаль нельзя оставлять в живых.
Взяв факел, двинулся по коридору, вдоль камер.
— Что теперь? — спросила Жанна, следовавшая за мной по пятам.
— Все отлично, девочка! Ты молодец!.. Эй, Тибо! Ты здесь?!. Тибо!!!
Ответом были только бессвязные вопли выживших из ума заключенных. Я переходил от одной камеры к другой, но из окошек в двери на меня смотрела либо пустота, либо дикие глаза безумцев. Гноящиеся губы, обезображенные лица, рты, в которых недоставало большей части зубов, на руках — язвы и следы свежих крысиных укусов. На некоторых дверях были начертаны знаки вроде тех, что украшали мою дверь и дверь Жанны, но лица, находившиеся за этими дверями, были ничуть не лучше всех остальных. Полагаю, мало кто мог протянуть здесь больше года — умирали или от заражения крови, или от туберкулеза, а рассудка они лишались еще раньше. Признаюсь, поначалу у меня была мысль открыть настежь все двери, но когда я увидел, сколько здесь сумасшедших, я переменил свое решение.
Чем дальше я шел, чем громче кричал, тем меньше становилась надежда, что Тибо откликнется. Возможно, он томится где-то на другом этаже. Я помнил из разговоров тюремщиков, что меня поместили в эту камеру только потому, что недавно здесь умер кто-то из прежних заключенных. Тибо мог сидеть двумя ярусами выше. Или ниже.
— Андрэ, прошу вас… — Жанна вцепилась в мой рукав. — Надо уходить отсюда… Сюда может кто-нибудь зайти!.. Пожалуйста!..
Я шел дальше. Остались две камеры в самом конце коридора — справа и слева. Слева в окошке была заросшая волосами и грязью морда, справа все было тихо. Я отодвинул засов и посветил факелом в темноту. О Боже!..
На меня пахнуло нестерпимой вонью. На кровати шевелился огромный темный клубок — крысы, обеспокоенные моим появлением, разбегались прочь от света. Очевидно, обитавший здесь узник умер несколько дней назад, а тюремщики не придали большого значения тому, что еда, которую
Я закашлялся и захлопнул дверь. Когда я оглянулся, то увидел, что в глазах Жанны застыл ужас.
Затем я встретился со взглядом человека из камеры слева. Взгляд был на удивление ясным.
— Выпусти меня, — отчетливо проговорил он.
Я смотрел на него и колебался. Украшенная язвами кожа, борода, в которой копошились насекомые, длинные патлы грязных волос… Нескольких передних зубов не хватало.
— Выпусти меня! — Он едва не рычал от ярости. — Выпусти, иначе, клянусь, — я подниму такой крик, что сюда сбежится вся графская солдатня!
Я подошел к двери и отодвинул засов. Не потому, что испугался его угроз. Он мог орать сколько влезет — все равно бы его никто не услышал. Я отодвинул засов потому, что представил себе на секунду — каково провести здесь несколько лет и суметь сохранить толику рассудка.
Он выбрался из камеры. Глаза его горели — то ли от безумия, то ли от радости. Господи Боже мой, на кого он был похож!.. Голливудские фильмы ужасов отдыхали.
От него несло, как от помойки. Я отодвинулся подальше. Жанна спряталась за мою спину.
— Как будем выбираться? — хрипло спросил старик.
Я посмотрел на него снова и в очередной раз убедился в правоте высказывания графа Альфаро: я благородный дурак. Весь расчет строился на том, что стражники на воротах не обратят на нас с Жанной особого внимания. Некоторые шансы на это были — наша одежда и кожа еще не успели принять такого вида, как у остальных заключенных. Мы еще могли сойти за обычных людей, даже Жанна, лицо которой украшали синяки и кровоподтеки. Но этот старик… Каждый, посмотрев на него один раз (я молчу о запахе), немедленно забил бы тревогу.
— Теперь не знаю, — честно признался я. Мелькнула мысль — а не прирезать ли, пока не поздно, старикашку? Но поскольку я был полным дураком даже не на сто, а на двести процентов, я этого не сделал.
Не смог. И пусть все катится ко всем чертям. Я натянул сапоги Луиса, старик позаимствовал барахло Жуана. Он был настолько худ, что куртка толстяка-тюремщика сидела на нем, как на швабре.
— Дай мне нож, — сказал он, протягивая руку.
— А ты с ним обращаться-то умеешь, дед? — с сомнением спросил я.
— Получше тебя, франк.
Я отдал ему пояс Жуана вместе с клинком. Дубинку он подобрал самостоятельно. С оружием в руках и в одежде, висевшей складками, вид у него был наинелепейший.
Подойдя к двери, ведущей на лестницу, мы прислушались. Вроде бы все было тихо. До вечерней кормежки оставалось еще часа три. Ну да, вопли здесь не в диковинку.
Я открыл дверь. Мы вышли на лестницу и стали осторожно продвигаться наверх. Лестница закручивалась спиралью; совершив один круг, мы оказались на точно такой же площадке, какую покинули. Из-за полуоткрытой двери доносились громкие голоса. Я осторожно заглянул в щель. Меня не заметили — внимание коллег Жуана и Луиса было сосредоточено исключительно друг на друге: они ссорились, выясняя, кто именно из них жульничал в последней игре в кости. Я подал знак своим спутникам. Бесшумно мы прокрались наверх, а тюремщики на минус втором этаже все с тем же пылом продолжали выяснять отношения.