Рысь
Шрифт:
Лену было ясно: он обнаружил притон организованных преступников. Ему хотелось знать, как выглядит упомянутый вчера фон Кенель. Вполне вероятно, что он сейчас сидит за тем столом. Возможно, он и есть заводила. Мужчин было всего четверо, всего восемь волосатых рук, и все же Лен не знал, как ему запомнить эти испещренные складками физиономии. Здесь, в Оберланде, так выглядели все мужчины. Во всяком случае, ему за первые две недели попадались только такие. У всех были похожие лица, которые хотелось разглядывать, как морды редких зверей в зоопарке, у всех — выдубленная непогодой кожа, влажные от пива усы, щеки с проступившими прожилками. Некоторые были поджарыми, сухопарыми, а у других свисали пивные животы, сверкали лысины и еле двигались тяжелые мясистые руки. И все они собирались у таких вот столов, посреди которых стояла забитая окурками пепельница, горбились над
Лен с удовольствием пересел бы за другой столик, поближе к собеседникам, но его растаманские косички и так выдавали его с лихвой. Лучше бы ему убраться подобру-поздорову на своей кукурузно-желтой почтовой машинке, пока очередной дуболом не вошел, сообщив собравшимся, что у них под носом сидит рыселюб. Лен торопливо поднялся, дал хозяйке чересчур щедрые чаевые, прошел мимо мужской компании, глядя на герб и быка и надеясь остаться незамеченным. Вышел на снег и, уезжая, увидел в зеркальце заднего вида, как подрагивает массивная входная дверь пивной.
Мила, Кора, Вино, Зико, Неро и Мена — в тот день их всех запеленговали трех— или четырехточечной пеленгацией. Тем самым было установлено, что присланные лапы не принадлежали пойманным рысям. И хотя популяция уменьшилась на одну особь, участники проекта по-прежнему вели наблюдение за тринадцатью животными и в известной мере считали их своими. Эти животные не только предоставляли данные для научных работ, но и информацию, на которой основывалась государственная политика в отношении рысей.
Помимо Лена, четырехточечная пеленгация удалась и Геллерту: ему довелось понаблюдать за Зико в достаточно светлом участке леса между Шварцзе и Шафхарнишем. Кроме этого, весьма ценным оказалось сотрудничество с Пьером Пюсье: Вино действительно находился недалеко от Монтрё, где жил Пьер.
Однако, кто прислал отрубленные лапы, оставалось загадкой. Геллерт и Штальдер выслушали взбудораженный рассказ Лена о том, что он видел и слышал в «Быке». Штальдер скорчил такое лицо, будто ему подали холодный кофе, но он всегда так корчился. По его прищуренным глазам Лен не научился читать за две недели, поэтому предпочитал держаться Геллерта. Тот тоже не нашел в рассказанном ничего сверхъестественного и в ответ лить набросал словесный портрет фон Кенеля: плотный, неопрятный, с поседевшими прядями, красный нос картошкой. С кем еще поделиться своими наблюдениями, Лен не знал. Когда он сидел в «Быке» незаметно от противников, о физическом присутствии которых прежде не догадывался, и вслушивался в их разговор, грея руки теплой чашкой, его охватило чувство, будто собранные им улики позже приведут к раскрытию какого-нибудь запутанного дела. Теперь, глядя на недоумевающих Штальдера и Геллерта, за спинами которых — словно в знак того, что проблема была гораздо шире, а подобный гневный вздор против рысей мололи в сотнях других пивных — висели шесть карт в масштабе 1:50 000, Лен почувствовал никчемность своих наблюдений и обрадовался, когда Штальдер и Геллерт от него отвернулись.
Лишь когда пришло извещение от тунского следственного комитета, в Лене вновь расцвели зародившиеся в «Быке» чувства. Комитет запрашивал письменные показания о подозреваемых и сожалел, что в связи с большим количеством работы сможет рассмотреть их не раньше, чем через несколько месяцев.
Геллерт пришел в ярость от этого письма, от этих, как он выразился, «салаг и бюрократических тряпок». Конкретных предложений касательно ответных мер у Геллерта не было, но, получив письмо, он впал в такое уныние, что готов был оправдать любой самосуд. Только продолжительная дискуссия с трезво рассуждающим Штальдером убедила Геллерта, что самоуправство в данном случае было бы не только лишним, но и контрпродуктивным средством, что надо не горевать об одной рыси, а улучшать условия жизни пятидесяти девяти оставшимся.
Лен, уже успевший вообразить себе ни с кем не согласованные, внезапные, ночные, окутанные снегом и туманом акции возмездия и молча следивший за дискуссией, был вынужден — пусть и нехотя — признать правоту Штальдера. Ему больше импонировала позиция Геллерта. Тот, как показалось Лену, уступил, лишь когда Штальдер заговорил о нравственной чистоте, набрал номер молодой воодушевленной учительницы биологии из цвайзимменской школы и, дозвонившись до нее после нескольких попыток, умело склонил ее к тому, чтобы она предоставила зоологам возможность провести урок через четыре недели. Штальдер прочтет доклад. Позаботится о том, чтобы «у тех,
Вдохновленный Штальдером Геллерт, в свою очередь, вступил в сотрудничество с Надей Орелли, белокурой энергичной любительницей животных из «Про Натуры» и добился того, чтобы, начиная с этого дня, у каждого пеленгующего был с собой хотя бы один буклет «Про Натуры» о рысях — для раздачи всем желающим.
Самосудом тут и не пахло, трезво констатировал Лен.
Штальдер малодушно назвал эту идею хорошей, но предостерег Скафиди и Лена от излишней навязчивости. По его мнению, правда и так слишком резала некоторым оберландцам глаза, а уж тем более правда, подкрепленная статистикой: «Если сказать фермеру, что в Северо-Западных Альпах живут шестьдесят рысей, а потом добавить, что каждая из них за год задирает полсотни косуль или серн, то он начнет напряженно кумекать, шестеренки заскрипят, и вскоре из ушей дым повалит — когда он подсчитает, что таким образом ежегодно исчезают три тысячи косуль и серн, а это число покажется дуболому настолько огромным, что не будет ни малейшей надежды втолковать ему хоть что-нибудь о рысьих повадках. С тех пор он будет видеть в рысях лишь тварей, кровожадных тварей, на совести которых ежегодно три тысячи косуль, то есть тридцать тысяч за десять лет, и которых надо немедленно пристрелить».
Лен удивленно кивнул, посмотрел на рысь, мило глядящую с обложки протянутого Геллертом буклета, и был откровенно рад тому, что раньше ничего об этих цифрах не знал. Ни о фермерах, которые во время пеленгований обычно поглядывали на него исподлобья, ни о трех тысячах мертвых косуль. Число задранных косуль и серн казалось непомерно большим даже ему.
7
Двор Альбрехта Феннлера чуть отстоял от центра деревни, одиноко располагаясь посреди обширных овощных полей Нижнего Луимоса. С востока поля окаймляла узенькая дорога, ведущая от «Тунгельхорна» к Лауэненскому озеру, излюбленному пристанищу туристов в конце долины — там Гельтенбахский и Тунгельбахский водопады срывались с горной гряды, что южнее начинала вздыматься в сторону кантона Вале. Позади двора незаметно протекал Луибах. Бассейн Луибаха простирался на всю Гельтентальскую долину, Хюэтунгель, Штиретунгель, Зульцграбен, Хаммершвандфлуэ и Шёнебодемедер. От чего в этой топкой местности нередко случались наводнения. Чтобы земля больше не оставалась запущенной и невозделанной, в шестидесятые годы община приняла решение спрямить русло Луибаха и осушить Нижний Луимос. Двор в Нижнем Луимосе, принадлежавший Феннлерам уже не первое поколение, использовался для посадки овощей, потому что земля там была плодородная, но непригодная для передвижения на тяжелой технике.
Альбрехт Феннлер сидел в жарко натопленной гостиной на скамье, над которой величественно возвышались три крупных головы серн. На столе перед ним, рядом со старой керосиновой лампой, лежал календарь, где карандашом была четко размечена вся посевная этого года. В поисках заявки владельца гостиницы Райнера Вакернагеля Феннлер просмотрел все газетные объявления о строительстве. Не отрывая глаз от газеты, он медленно макал куски почерствевшего хлеба в кофе и отправлял их под развесистые усы. По радио, стоявшему на полках, уставленных книжками «Сильвы»! как раз начинались девятичасовые новости, когда Марк, девятнадцатилетний сын Феннлера, шаркая вошел в гостиную. Это был утонченный юноша, чья плохо ухоженная шевелюра имела точно такой же ржаво-рыжеватый оттенок, что и усы отца. Марк порылся в стопке старых газет.
— Хочешь сэкономить на поезде и поехать со мной? — спросил Альбрехт. — Твоя колымага вряд ли с места сдвинется. Я поеду через полчаса.
О старом «опеле корса», который Марк не глядя купил прошлым летом за двести франков и в залихватской развеселой манере снабдил вырезанными из картона номерами, с Альбрехтом Феннлером лучше было не разговаривать.
— Не трогай мой ультрамариновый «опель». [9]
— Тому, что не ездит, место на свалке. Ультра он или марин.
9
Швейцарское издательство, в котором с 1940-х гг. публиковались дешевые книги без иллюстраций. Прилагавшиеся к ним иллюстрации можно было приобрести, купив продукцию фирм-партнеров и тем самым набрав определенное количество баллов.