Рысь
Шрифт:
— Предоставь это мне, уж я как-нибудь отремонтирую свою тачку.
— Когда же, позволь спросить? Мне не нравится, когда в деревне говорят, что у нас металлолом на дворе. Когда я летом начну продавать овощи, этой колымаги здесь быть не должно. Приезжим съемщикам ее вид тоже вряд ли понравится.
— Починю-починю, в ближайшие недели.
— В ближайшие недели. Что-то не верится. Так ты поедешь со мной?
— Я с Бюхи.
— У тебя появились деньги на билет?
— Билет не нужен, у меня повестка, — ответил Марк, не отрываясь от газетной стопки.
— Когда тебе надо быть на месте? И когда пересадка
Марк, похоже, нашел то, что искал: выудил лежавшую между газетами повестку.
Альбрехт, так и не нашедший ничего о заявке Вакернагеля среди объявлений о строительстве и ничего другого, к чему можно было бы придраться, вопросительно взглянул на сына, короткими неоконченными предложениями настоявшего на путешествии автобусом и поездом. Ему хотелось ехать в одиночестве. Призывают-то, в конце концов, его, но если отцу снова хочется в рекрутскую школу, он, конечно, уступит ему повестку.
— Если б ты знал, каким адом была рекрутская школа в мое время, ты бы с радостью поступил в сегодняшнюю, — сказал Альбрехт Феннлер. — Уже решил, в каких войсках служить?
— Нет, — безучастно ответил Марк.
— Такого у нас не было, — сообщил Альбрехт, пробежавшись по письму из Лауэненского общинного совета. Марк снял с подоконника масло и намазал им хлеб. Некоторое время оба молчали.
— Если хочешь моего совета: иди в радисты. Или в разведчики — там тебя хоть о тактике и технике просветят. Я никогда не говорил, что из тебя должен выйти гренадер, но что-нибудь приличное ты вполне мог бы выбрать. Ты уже прочел про танкистов?
Альбрехт испытующе взглянул на сына. Тот, похоже, совершенно не слушал отца.
— Мне все это не нужно, я хочу не в армию, а в театр, — громко заявил Марк и посмотрел отцу в глаза.
Альбрехт оторопел. Непонимающе взглянул на Марка. Прежде чем он смог выговорить хотя бы слово, у кухонного стола появилась Дора, его жена, в джинсах и футболке, с прядями седых волос, и попрекнула Альбрехта, что он опять ест черствый хлеб, когда она потрудилась испечь свежий. Альбрехт ничего не ответил, по-прежнему пораженный словами Марка, а тот сидел у стола, склонившись над письмом. Дора поднесла к глазам Альбрехта какую-то бумагу и сказала, что это мейл от семьи с Боденского озера, заинтересовавшейся их «Ночлегом на соломе».
Феннлер быстро пробежал его и протянул обратно.
— Ответь им, что солома у нас не отапливается, и пусть пишут летом.
— Вот именно, — не отставала жена. — Они хотят забронировать на лето.
— Напиши, что неизвестно, сохранится ли сарай до лета, и что мы не хотим обременять себя идиотскими бронированиями. И уж тем более не в тот момент, когда все вокруг завалено снегом и непонятно, наступит ли когда-нибудь лето. А теперь у меня нет времени, мне надо к Алоису Глуцу в Шёнрид. Было бы лучше, если б мы требовали что-нибудь взамен за эти бронирования. Это же наше право.
— Наше право и наши деньги, — парировала Дора, забрав у Альбрехта распечатку. — Сарай забронирован, — добавила она и поспешно отвернулась.
— А насчет работы на парковке у озера тебе что-нибудь писали? — спросил Альбрехт.
— Таннер еще подумает, но я уверена, что мне ее дадут, — ответила Дора и скрылась в своей комнате.
Альбрехт глянул
— Так, значит, театр? — спросил Альбрехт.
Марк не отвечал.
Макнув в кофе очередной кусок хлеба, Альбрехт засунул его под усы, не сводя с сына глаз. Потом с недовольным видом допил кофе, навалился на стол и поинтересовался:
— Ты уже выяснил, когда тебе надо быть в Маттене?
Марк не отвечал.
— Ты уверен, что поезд придет в Маттен вовремя?
— Опаздывать я не собираюсь, — ответил Марк, вернув повестку на стопку старых газет и избегая отцовского взгляда.
Управившись с делами в машинном сарае, Альбрехт Феннлер вернулся в гостиную, где по-прежнему сидел его сын, пожелал ему успехов и посоветовал выбрать что-нибудь поприличнее — все-таки речь идет о том, что будет определять его жизнь до сорокадвухлетнего возраста. Три лишних кружки пива, которые он выпьет по случаю, лучше отдать унитазу, не довозя их до деревни, и пусть сразу напишет о распределении, чтобы он уже завтра знал, с кем ему предстоит иметь дело впоследствии. Марк безучастно стоял напротив Альбрехта. Даже когда Альбрехт сунул ему в руку двадцать франков и хлопнул по плечу, Марк не выразил никаких эмоций. Не поблагодарил.
Альбрехт Феннлер сел в машину и поехал по направлению к Цвайзиммену, не обращая никакого внимания на снег, устеливший дорогу. Думал он о немецких и голландских туристах, что летом снова нагрянут в его сарай, оплатив его по цене двухкомнатной квартиры, а за завтраком станут осыпать его жену комплиментами, которых та не заслуживала. Если бы постояльцы не приносили солидного дохода, он бы уже давно заявил Доре — «Ночлег на соломе» был ее идеей, — что он в этом больше не участвует.
Вообще-то он и так едва ли участвовал. Если Дора ухаживала за гостями, готовила им полноценный завтрак, советовала, где погулять и куда сходить за покупками, а иногда даже водила их вокруг Лауэненского озера, то Альбрехт, когда гости не показывались из сарая в восемь утра, загонял к ним громко хрюкающую свиноматку Эльму. Он надеялся, что община предоставит Доре ту работу, о которой они говорили. Собирать деньги с машин у Лауэненского озера, пока не поставят парковочные автоматы. Эта работа прекрасно подошла бы его жене, а главное — была бы постоянным источником дохода.
Уходящая зима последний раз засыпала снегом Бернский Оберланд. Фуникулеры и лыжные подъемники отвозили обладателей ярких спортивных костюмов наверх, где им по заоблачным ценам предлагались теплые напитки и круассаны с ореховым кремом. Даже в Лауэнене, чей пологий склон с единственным подъемником привлекал в основном семьи, горнолыжников было хоть отбавляй. Лауэненцы, как и все остальные оберландцы, туристической лихорадке не поддавались. Они делали свои дела, блюли свои привычки. В лесах немым свидетельством отбушевавшего урагана лежали тысячи кубометров древесины. Многие владельцы леса пытались избавиться хотя бы от части упавших деревьев, пока весной не появятся жуки-короеды. Другим же не хотелось инвестировать в то, на чем и в обычные годы нельзя было сколотить состояние, и они полностью игнорировали бурелом.