Рысь
Шрифт:
— Это ты к чему? Что это такое? — спросил Альбрехт Феннлер.
— Мы пытаемся избавить тебя от проблем, которые вот-вот на тебя нагрянут, — сказала Соня.
Марк перевел луч света на отца.
— Чего ты хочешь от меня? — спросил Альбрехт Феннлер.
Признания, внимания, денег, думал Марк. Не знал, что сказать. Происходящее было абсурднее Беккета. Однако просто так отец среди ночи рыться в его багажнике не станет — что-нибудь это да значило. Ему только не нравилось, что у режиссерского пульта стояла Соня. Это был его отец, не ее.
— Слышал о проекте
Марк не понимал, к чему она клонит.
— Кое-что слышал, — ответил Альбрехт.
Марку было трудно понять отца. Ему и в голову не приходило, в какую передрягу тот мог ввязаться.
— Короче, — нагло сказала Соня, — было бы здорово, если б Марк начал работать у Вакернагеля.
Марк не верил своим ушам.
— Я тоже так думаю: Марку давно пора начать работать, — ответил Альбрехт.
— Марк сможет устроиться к Вакернагелю, если тот реализует проект с природным парком.
Воцарилось молчание. Марк по-прежнему не отводил фонарика от Сониного лица. С его губ чуть не сорвалось: «Спокойно!»
— Поэтому… — Соня, похоже, готовилась сделать какое-то серьезное заявление, о смысле которого Марк не догадывался. — Поэтому мы предлагаем тебе вот что: или ты продаешь Вакернагелю землю под природный парк в Верхнем Луимосе, и по нормальной цене, или мы относим рысий ошейник в полицию и даем показания.
Марк онемел. Соня взяла у него фонарик, посветила Альбрехту в лицо.
36
Было утро вторника, конец одиннадцатого часа. Фриц Рустерхольц сидел у кухонного стола, свесив голову, прикрыв опухшие от света глаза, похмельный и молчаливый. Перед ним дымился черный кофе, рядом с ним, на деревянной лавке наподобие подушки лежала неподвижная рысь. Вещественное доказательство вчерашнего вечера, воспоминания о котором сохранились у Рустерхольца на удивление хорошо. Отчего, однако, не легче было найти хоть какое-то объяснение произошедшему. Он все-таки не убивал рыси и не понимал, почему все остальные были так уверены в его победе. Все это безумно льстило ему — впервые, с тех пор как он здесь поселился, Рустерхольц почувствовал себя в Лауэнене своим, своим в доску. Только вот вся эта история была фальшивкой. Обманом. Еще вечером он хотел рассказать ее брату Эрнсту. Но после нескольких фраз Эрнст отмахнулся и попросил Фрица продолжить, когда тот протрезвеет.
Для ясных выводов было еще слишком рано. Даже первая чашка кофе не принесет облегчения. Фриц уже догадывался: скоро он пожалеет о том, что проснулся и снова погрузился в эту абсурдную историю, в которой именно ему предназначалась главная роль.
Позади него распахнулась дверь, Фриц обернулся. Вопреки ожиданиям то был не брат, а вернувшаяся на кухню Тереза Берварт. В одиннадцать она как всегда сходила к почтовому ящику забрать почту.
— До чего ты докатился, Фриц, — произнесла она и полным упрека жестом положила на стол охотничье ружье и кольцо из черного пластика.
Ночи напролет он собирает в сыром подвале штуцеры для жижеразбрасывателей, сломал единственную сушилку для белья, украл у Теобальда
— Может, ты найдешь время в ближайшие дни и расскажешь мне, что вытворяешь ночью. Откуда у нас мертвые рыси на столе. Почему твое ружье стоит у входной двери, как детская игрушка. А не то мне придется обратиться к общинному секретарю.
Бросив на него тревожный укоризненный взгляд, она исчезла в гостиной.
Рустерхольц недоверчиво взглянул на дверь, за которой исчезла Тереза Берварт, и протер глаза. Медленно, но верно он переставал доверять своим чувствам. Покрутив в руках ошейник, Фриц рассмотрел охотничье ружье, которое впервые видел, взял чашку и сделал первый глоток.
— Вот они, мои доказательства, — пояснил сам себе Рустерхольц. — Вот эту рысь подстрелил я. Из этого вот ружья. А потом снял с рыси вот этот ошейник.
С возрастающим недоверием осматривал Рустерхольц окружавшие его предметы.
— С кем это ты разговариваешь? — поинтересовался зашедший в кухню Эрнст.
Фриц мельком взглянул на него.
— С помощью этих вещей я выиграл пари, из-за этих вещей мною восхищаются.
Эрнст Рустерхольц непонимающе воззрился на брата.
— Что это за ружье?
— Я пристрелил им рысь, тут все ясно, — отозвался Фриц Рустерхольц.
Брат тревожно посмотрел на него, подсел рядом и попросил рассказать, как все было.
Фриц подробно описал произошедшее в «Тунгельхорне» вчера вечером.
— Не знаю, Фриц, — заключил Эрнст, выслушав долгий рассказ. — Если бы передо мной не лежала рысь, я бы тебе ни за что не поверил.
Он и сам не знает, насколько все это заслуживает доверия.
— Я бы поверил, если бы передо мной лежали три тысячи франков, — сказал Эрнст.
Фриц Рустерхольц пожал плечами, проглотил остатки кофе, взял рысь и вышел во двор, поставил окоченевший, плохо пахнущий труп у колеса одного из жижеразбрасывателей, отошел метров на двадцать, вскинул ружье и прицелился. Эрнст Рустерхольц не стал его останавливать, ему больше не хотелось вмешиваться в эту запутанную историю.
Фриц был преисполнен странного чувства. Все казалось ему возможным. Словно мир подчинится его воле, стоит ему только щелкнуть пальцами. Только вот кто, черт побери, подкинул ему под дверь эти вещи? Может, Хуггенбергер решил отдать ему победу в пари, чтобы потом шантажировать? Или Феннлер, поздравивший его с победой, едва он переступил порог «Тунгельхорна»? Феннлер, скрывавшийся за бруствером усов и говоривший непривычно громко?
Рустерхольц никак не мог связать концы с концами. Случившееся казалось ему совершенно невероятным, он ждал какой-нибудь подлости, которая вернула бы все на круги своя. Однако у него была мертвая рысь, ошейник, который он сегодня же предъявит в «Тунгельхорне» вместе с магнитолой, и было ружье, к вящему его удивлению прекрасно легшее на плечо, когда, закрыв один глаз, он взглянул на рысь через мушку и играючи положил на курок указательный палец.