Рыжик
Шрифт:
— Да ты, парень не гляди, — обратился к нему Не-Кушай-Каши, — все едино никого не усмотришь. А вот придем, скажем, в местечко, тогда уж твоего Полпуда, наверно, найдем.
— Полфунта, а не Полпуда, — чуть ли не плача, поправил Рыжик.
— Пусть Полфунта, это все едино…
— А найдем мы его?
— Ежели он, скажем, там да ежели он жив, то беспременно найдем.
Уверенный тон Не-Кушай-Каши немного успокоил Рыжика.
— А до местечка еще далече?
— Сегодня дойдем. Вот тот лесок как пройдем, городок и завиднеется.
Не-Кушай-Каши рукой показал в ту сторону, где в виде темной полоски вырисовывался
— Вот как дойдем до леса, мы привал устроим, чайку попьем, и ладно будет. А там, скажем, и местечко… Не горюй парень!.. Все по-хорошему будет. А теперь давай-ка в путь тронемся… Ох-хо-хо, косточки солдатские!..
Кряхтя и охая, Не-Кушай-Каши поднялся на ноги, взвалил торбу на плечи, прошептал несколько раз про свои косточки солдатские и ровным, неторопливым шагом поплелся к дороге.
Санька, понурив голову, последовал за своим случайным попутчиком. По временам он бросал на старика косые, подозрительные взгляды, и смутное беспокойство закрадывалось в душу мальчика.
«Кто он для меня будет, этот незнакомый человек? — мысленно спрашивал он самого себя. — Неужто мне всегда-всегда придется ходить с ним?..»
Не найдя ответа на эти вопросы, Санька еще ниже опустил голову и весь отдался во власть невеселых дум.
III
В еврейском местечке
За чаем на берегу ручья Рыжик узнал от Не-Кушай-Каши много интересного. Отставной солдат, между прочим, рассказал ему, чем он занимается, когда попадает в еврейское местечко.
— Я, братец ты мой, делаюсь тогда шабес-гоем, — ровно и не торопясь говорил Не-Кушай-Каши.
— А что такое шабес-гой? — спросил Санька.
— Это, братец ты мой, штука тонкая. Видишь ли, у евреев такая мода: воскресенье они празднуют в субботу. И вот, скажем, как в пятницу зажгли огонь, так, значит, и зашабашили. И ничего-ничего им делать нельзя. Закон им позволяет кушать да молиться, а больше ничего. Ну, вот тут-то они, скажем, и просят нашего брата, хрестьянина, помочь им: кому со стола подсвечник снять надо, кому до синагоги богомолье донести надо, а кто просит скотину накормить… Много разного дела найдется. Ну, и исполняешь…
— А они что за это? — полюбопытствовал Рыжик.
— А уж это глядя по делу и по состоянию. Бедняк, скажем, кусок булки даст, а богач рюмку водки поднесет, а то и цельный пятак еще в руку положит.
— Это дело легкое, — после некоторого раздумья проговорил Санька.
— Какое дело легкое?
— Да вот это самое, евреям помочь еврейское воскресенье прожить…
— Оно-то правда, что дело легкое, да вот беда: в одно время всем делать надо, а один много ли домов обегаешь? Вот и будь ты мне помощником! Я тебя не обижу. Что дадут — все пополам. Согласен?
Рыжик не скоро ответил. Он в ту минуту думал об исчезнувшем Полфунте. Он надеялся встретить приятеля в местечке и уйти с ним дальше, в самый Петербург, о котором Полфунта не раз упоминал за последнее время.
— Что же ты, братец, молчишь? — снова заговорил Не-Кушай-Каши. — Не хочешь быть помощником, так отвечай прямо: «не хочу, мол», а хочешь, так говори: «хочу».
— Я-то хочу… А ежели нам Полфунта встретится?
— Ну так что? Можешь с ним пойти… Я не держу тебя.
— Ладно, ежели так, — согласился наконец Санька.
До вечера оставалось недолго,
— Меня, брат, здесь знают, — говорил Не-Кушай-Каши, наклоняясь к Рыжику. — Уж я тут сколько раз бывал. Мы сейчас прямо к главной молельне махнем. Меня там и служка знает…
Санька молчал. Он с любопытством оглядывал незнакомые улицы местечка и в то же время глазами отыскивал Полфунта.
Городок, куда попал Рыжик, был заселен евреями. Жители городка, живые, быстрые, с черными пейсами вдоль щек, в ермолках, в длинных, до пят, сюртуках, переполняли все улицы. Одноэтажные деревянные домики беспрерывными рядами тянулись по обеим сторонам немощеных пыльных улиц. Все женское население городка было занято приготовлением к субботе. Пожилые и замужние женщины в белых чепчиках и мокрых передниках то и дело выносили помойные ушаты и выливали содержимое из ушатов тут же, недалеко от порога. Жидкие помои впитывала почва, а на отбросы, вроде рыбьих внутренностей, чешуи, картофельной шелухи и прочего, с жадностью набрасывались собаки, кошки и свиньи, шайками бродившие по местечку, выслеживая добычу.
Через открытые окна Санька увидел, как молодые девушки убирали к субботе комнаты. Они накрывали столы белыми скатертями, расставляли медные, ярко вычищенные подсвечники. Положив на стол крученые булки, они накрывали их полотенцем. Все это делалось быстро, торопливо. Каждая хозяйка боялась опоздать и выбивалась из сил, чтобы к солнечному закату поспеть с уборкой.
А мужчины в это время отдыхали. Одни из них, сидя в убранной комнате, громко распевали «Песнь песней» царя Соломона, другие, одетые в праздничные капоты, отправлялись в синагогу, а третьи просто прогуливались по улице в ожидании вечерней молитвы.
— Ну, брат, теперь держись за меня крепко! — сказал Не-Кушай-Каши, обращаясь к Саньке.
— А что? — спросил Санька, взглянув на своего спутника.
— А то, видишь ли, что мы в самую синагогу сейчас придем. Там, братец ты мой, шапки не снимать, слышь?
— Почему не снимать шапки?
— Уж так ихний закон велит, чтобы все, значит, в шапках были… И опять же, смирным надо быть и не смеяться, ежели что смешное увидишь. Понял?
— Понял, — ответил Санька, а сам все время не переставал думать о Полфунте.
Он до того был занят своими мыслями, что не заметил, как они с Не-Кушай-Каши очутились во дворе главной синагоги, переполненном детворой. Обширный немощеный двор был огорожен деревянным забором.
Посреди двора возвышалось двухэтажное (единственное в городе) каменное здание синагоги.
Рыжик заинтересовался игравшими во дворе мальчиками. Их здесь было так много, что нельзя было и сосчитать. Черномазые, смуглолицые, они оглашали воздух веселыми криками. Большинство мальчишек играли в пуговицы. Игра эта заключалась в следующем. Несколько мальчиков, вырыв у забора крохотную ямку, отходили от нее на шесть шагов и выстраивались в одну шеренгу. Потом по очереди каждый из них кидал пуговицы. Если брошенная пуговица попадала в ямку, то бросивший ее считался старостой и получал от каждого из играющих по одной или две пуговицы, смотря какой был уговор. Карманы и пазухи играющих были набиты пуговицами всевозможных сортов. Игра сопровождалась бранью, смехом, плачем и дракою. Мелкота, за неимением пуговиц, играла в лошадки, в солдаты или просто бегала и прыгала по двору без всякой цели.