Шрифт:
Часть I. Парабасис
Дон Чема, мессер Хосе-Мария Рамон де Тенорьо-и-Сомора, великий квалификатор святой инквизиции, доктор обоих прав, адамант Господень и мастер по бритью женских ног.
Его любознательный и похотливый секретарь Мазо, тахиграфист и книжник.
Статная мона Вера, милая хромоножка Нотта и мадонна Антонелла ди Ротта-Мональдески, прекрасные пленницы Эроса.
Фика, алчная и блудливая кухарка,
Папа римский Климент VIII, в миру – Ипполито Альдобрандини, Pontifex Maximus, раб рабов Божьих, друг кофе, враг испанцев и евреев.
Камерленго Святой римской церкви Пьетро Альдобрандини ди Мадонна, могущественный кардинал-племянник и несчастный отец.
Субдатарий Римской курии дон Антонио дель Моцци, хозяин «ночных псов».
Джованни Кавальери, великий трансформатор.
Маруцца, ищейка, кипящая червями.
Свирепый Капата, капитан Саксонской дюжины и владелец мориона из цельного куска стали.
Веселый монах по прозвищу Басту и его возлюбленная Невидимка без когтей и крыльев.
Брат Уго, изобретатель amor machina и «ста гвоздей».
Джулио Романо, Маркантонио Раймонди, Пьетро Аретино и Агостино Карраччи, порнографы.
Кардинал Роберто Беллармино, профессор Ипполито Марсили и другие ученые мужи, которые уверенно вели святую инквизицию по пути прогресса, способствуя ее превращению в светоч гуманизма.
Каноник Марсилио Фичино, коротышка и заика, домашний врач Козимо Медичи и наставник Лоренцо Медичи, создатель платоновской версии христианского учения о душе: «Душа существует среди смертных вещей, сама не будучи смертной… Другие вещи под Богом – каждая в себе – суть отдельные предметы, она же является одновременно всеми вещами. В ней – образы вещей божественных, от которых она зависит, она же – причина и образец для всех вещей низшего порядка, которые некоторым образом сама же и производит. Будучи посредницей всех вещей, она обладает способностями всех вещей… Ее справедливо можно назвать центром природы, посредницей всех вещей, лицом всего, узлом и скрепой мироздания (copula mundi)».
Das Sch"one ist nichts als des Schrecklichen Anfang [1] .
Голая женщина кормила голубей пшеницей.
Она лежала на боку, закинув правую руку за голову, а левую свесив почти до пола, и свет заходящего солнца, проникавший в зал через высокие окна, мягко обрисовывал ее безупречное тело, золотя холмы, растекаясь по пажитям и сгущаясь в ложбинах. Ее голова, подмышки и лобок были начисто выбриты.
1
Прекрасное – то начало ужасного, которое мы еще способны вынести. Р.М. Рильке (нем.).
Голуби
Когда я шагнул к кровати, звякнув шпорами, птицы шумной стаей взлетели под купол, с которого взирал на людей разгневанный седобородый Творец, окруженный ангелами в пылающих одеждах.
Женщина легла на спину и разжала левый кулак – сквозь пальцы потекло на пол зерно, к которому из-под купола устремился самый отважный голубь.
Едва я наклонился к ней, как она открыла глаза, а рука ее скользнула в складки одеяла.
– Осторожнее, – сказал дон Чема за моей спиной, – нож!
Но женщина уже замерла, обмякла, словно лишившись сил, и взгляд ее узких глаз, вспыхнувших было адским пламенем, превратился в сонную зеленую воду.
Сейчас и я разглядел рукоятку ножа, спрятанного в складках шелка, и пятнышки крови на руках и груди красавицы.
– Неужели это Нелла? – спросил я в изумлении.
Дон Чема ловко перевернул женщину на живот, чтобы я мог разглядеть цепочку родинок, тянувшихся через ягодицу к бедру и похожих на следы птиц.
– Это она. Заверните ее в плащ и любовно свяжите. И обыщите дом. Поторопитесь – скоро стемнеет.
Он остался в спальне, а мы бросились выполнять приказ.
Здание было полуразрушенным, полурастащенным, полузагаженным: древний мавзолей богатой римской семьи, который много раз перестраивался, превратился в конце концов в жилой дом, служивший в последние годы притоном для отребья.
Десяток тесных каморок наверху, внизу – кухня с огромным очагом и горшками, полными куриных костей, чулан с повешенной женщиной, кипевшей червями, большой зал с топчаном, жаровнями, мольбертами, кусками мрамора и столом, заваленным объедками, бумагами, тряпками, засохшими кистями, и просторная спальня с шестью высокими окнами и широкой кроватью без балдахина, запах экскрементов, пятна крови…
Среди бумаг на столе обнаружилась также книга Авсония Сидонского в латинском переводе, название которой было наспех соскоблено, угадывались только два слова – amor и historia.
Добыча наша оказалась довольно скудной – несколько тетрадей, книга да холст, свернутый в трубочку и перевязанный грязной бечевкой. И никаких следов человека, кровью которого была забрызгана женщина в спальне.
– Поспешим, – сказал дон Чема.
Он взгромоздил связанную женщину на своего коня, мы зажгли факелы и рысью выехали на дорогу, ведущую в город.
Впереди скакали двое самых сильных воинов, позади – двое самых надежных, остальные держались по бокам, охраняя дона Чему, меня, спеленутую женщину, тетради и холст, свернутый в трубочку и перевязанный бечевкой.
Саксонская дюжина – так называли наших солдат. Они входили в охрану кардинала Альдобрандини, но всегда были к услугам дона Чемы. Их итальянский словарь сводился к нехитрому набору слов, относящихся к еде, деньгам и сексу, однако этого им хватало с лихвой. Эти парни плохо владели нашим языком, но очень хорошо – своим оружием, а в Риме это умение ценилось уж никак не меньше жизни.