Сахалин
Шрифт:
– Прощайте, Агашка!
– отвечает немец, молодой парень.
Катер отчаливает, через полчаса приходит обратно, и на пристань выходит... "Агафья Золотых".
На пароходе появление "Агафьи Золотых" произвело целую сенсацию.
– Как, Агафья Золотых? Какая Агафья Золотых? Да ведь мы в прошлом году еще увезли Агафью Золотых? Отлично помним! Из-за нее даже переписка была. Как только пришли в Одессу, Агафья Золотых, не ожидая, пока за ней явится полиция, сбежала с парохода!
Оказывается, что Агафья Золотых, не желая уезжать от человека, которого она успела полюбить, "сменялась
Теперь "Агафью Золотых" решительно отказываются принять на пароход.
– Да ведь это настоящая "Агафья Золотых"! Ее все здесь знают! То была какая-то ошибка!
– говорит тюремная администрация.
– А нам какое дело! Станем мы по два раза одну и ту же "Агафью Золотых" возить!
Агафью возвращают на берег.
– Ну, Карлушка, видно, судьба уж нам вместе жить, - говорит Агафья.
– Идем домой!
– Зачем же я с вами пойду, Агашка?
– рассудительно отвечает немец.
– Я буду брать себе другую бабу, Агашка!
В ожидании отъезда сожительницы, немец успел присмотреть себе другую, условился, договорился.
Агафья качает головой.
– Был ты, Карлушка, подлец, - подлецом и остался. Тфу!
– Агафья! Агафья! Куда ты? Стой!
– кричит ей кто-то из "интеллигенции".
– Садись в катер! Я попрошу капитана, может, и возьмет!
Агафья поворачивается на минутку.
– А идите вы все к черту, к дьяволу, к лешману!
– со злобой, с остервенением говорит она и идет.
Куда?
– А черт ее знает, куда!
– как говорят в таких случаях на Сахалине.
Еще раз, - в третий раз уже жизнь разбита...
Пора, однако, на пароход.
– Все готово!
– говорит... персидский принц.
Настоящий принц, которому письма с родины адресуются не иначе, как "его светлости".
Он осужден вместе с братом за убийство третьего брата.
Отбыл каторгу и теперь что-то вроде надзирателя над ссыльными.
Он распоряжается на пристани, очень строг и говорит с каторжными тоном человека, который привык приказывать.
– Алексеев, подавай катер! Пожалуйте, барин!
– помогает бывший принц сойти с пристани.
Последняя баржа, принимающая остатки груза, готова отойти от парохода.
– Так не забижают, говорили, надзиратели-то?
– кричит с борта один из наших арестантов, - из тех, которых мы везем.
– Куды им!
– хвастливо отвечает с баржи старый, "здешний" каторжанин.
Баржа отплывает.
Гремят якорные цепи. С мостика слышны звонки телеграфа. Раздается команда.
– Право руля!
– Право руля!
– как эхо вторит рулевой.
– Так держать!
– Так держать!
"Ярославль" дает три прощальных свистка и медленно отплывает от берегов.
Прощай, Корсаковск, такой чистенький, веселый, "не похожий на каторгу" с первого взгляда, так много горя, страданий и грязи таящий внутри.
"Ярославль" прибавляет ходу.
Берега тонут в туманной дали.
А впереди "настоящая каторга", Александровск, где содержатся все наиболее тяжкие, долгосрочные преступники,
– Корсаковск, это еще что! Рай!
– говорит один из едущих с нами сахалинских служащих.
– Разве Корсаковск каторга? Это ли Сахалин?
Все, что я вам рассказал, это только прелюдия к "настоящей" каторге.
Настоящая каторга
Мы с вами на пароходе "Ярославль" у пристани Александровского поста, "столицы" острова, где находится самая большая тюрьма, где сосредоточена "самая головка каторги".
Сюда два раза в год пристает "Ярославль" "с урожаем порока и преступления". Здесь этот "урожай" "выгружается", здесь уже все вновь прибывшие арестанты распределяются и отсюда рассылаются по разным округам.
Сирена пронзительно орет, - словно пароход режут, - чтобы поживее распоряжались на берегу.
Холодно дует пронзительный ветер и разводит волнение.
Крупная зыбь колышет стоящие у борта баржи. Пыхтит буксирующий их маленький катерок тюремного ведомства.
Тоскливо на душе. Перед глазами унылый, глинистый берег. Снег кое-где белеет по горам, покрытым, словно щетиной, колючей тайгой.
– Это вчера навалило, снег-то, - поясняет кто-то из служащих, приехавший на пароход за арестантами.
– Совсем было сходить стал, да вчера опять вьюга началась.
Сегодня как будто потеплее. Завтра опять вьются в воздухе белые мухи. Туманы. Пронизывающие ветры. И так - до начала июня. Это здесь называется "весна".
Направо хлещут и пенятся буруны около Трех Братьев, - трех скал, рядом возвышающихся над водой. В море выдалась огромная темная масса мыса Жонкьер, с маяком на вершине. В темной громаде, словно отверстие от пули, чернеет вход в тоннель. Бог его знает, зачем и кому понадобился этот тоннель. Зачем понадобилось сверлить эту огромную гору.
– Для чего он сделан?
– А чтоб соединить пост Александровский с Дуэ.
– Что ж, ездит кто этим тоннелем?
– Нет. Ездят другой дорогой, - вон там, горами. А нужно везти что, - возят на баржах, буксируют катерами. Да по нем и не проедешь, по тоннелю. Он в извилинах.
Тоннель вели под руководством какого-то господина, который, вероятно, никогда и в глаза не видал никакого тоннеля. Господин, по сахалинскому обычаю, ровно ничего не понимал в том деле, за которое взялся. Как и всегда, тоннель повели сразу с обоих концов, с таким расчетом, чтобы партии работающих встретились. Но люди все дальше и дальше закапывались в гору, а встречаться не встречались. Было ясно, что работающие партии разошлись. К счастью, среди ссыльно-каторжных нашелся человек, понимающий дело, бывший сапер, Ландсберг, фамилия которого в свое время прогремела на всю Россию и до сих пор еще не забыта. Ему и отдали под команду рабочих. Ценою неимоверных трудов и усилий рабочих удалось поправить ошибку. Провели коридор в бок, и соединили две разошедшиеся в разные стороны половины тоннеля.