Сахалин
Шрифт:
– Какие, братцы вы мои, самые эти солдаты дурни, - и уму непостижимо!
И "пойдет сначала".
Немудрено, что эти несчастные, в конце-концов, озлобляются невероятно. Даже служащие жалуются на них:
– Хуже каторжных.
Иду как-то слишком близко от какого-то амбара.
– А ты, черт, зачем здесь ходишь!
– кричит часовой.
– Не смей здесь ходить, дьявол!
– Да ты чего же сердишься-то? Ты бы без сердца сказал.
– Рассердишься тут!
– как будто немножко смягчившись, сказал часовой, но сейчас же опять "вошел в сердце".
– Да ты не смей со мной разговаривать! Ежели будешь со мной разговаривать, я тебя прикладом!
Люди, действительно, озлоблены
– Жалко, что не убил конвойного!
– с сожалением говорил беглый, добродушнейший, в сущности, парень, бежавший для того, чтобы переплыть на лодке... в Америку.
– Да зачем же это тебе?
– А с нами они что делают, когда ловят?!
Такова атмосфера, которою дышит "испытуемая" тюрьма.
Озлобленные "испытуемые" вселяют к себе страх, который господа смотрители стараются обыкновенно прикрыть презрением:
– Я с такими мерзавцами и разговаривать-то не хочу. Если негодяй, - так я его и видеть не желаю!
Можете себе представить, что творится в "испытуемых" тюрьмах, предоставленных целиком на усмотрение надзирателей, часто тоже из бывших каторжных. Что делается в этих тюрьмах, наполненных тягчайшими преступниками и месяцами не видящих никакого начальства. Что там делается с каторжными и каторжными же над каторжными.
– Да и зайти опасно!
– объясняют господа служащие.
– Ведь это все дышит злобой!
И это правда... Хотя ходят же туда доктора Лобас, Поддубский-Чердынцев. И я думаю, что самым безопасным на Сахалине местом для семейств всех этих лиц была бы кандальная тюрьма, а именно то ее отделение, где содержатся бессрочные. Здесь они могли бы чувствовать себя застрахованными от малейшей обиды. Почему это, - в другом месте.
Благодаря массе различных причин, атмосфера "испытуемой" тюрьмы - недовольство, ее религия - протест. Протест всеми мерами и всеми силами.
Подчас этот протест носит забавную, но на Сахалине небезопасную для протестующих форму. "Испытуемые", например, не снимают шапок. Еду как-то мимо партии кандальных. Смотрят вызывающе, - только один нашелся, снял шапку.
Я ответил ему тем же, снял шапку и поклонился. Моментально вся партия сняла шапки и заорала:
– Здравствуйте, ваше высокоблагородие!
И изводили же они меня потом этим сниманием шапок!
Такова "кандальная" тюрьма.
По правилам, в ней содержатся только наиболее тяжкие преступники, от "пятнадцатилетних" до бессрочных каторжников включительно.
Но, входя в "кандальную", не думайте, что вас окружают исключительно "изверги рода человеческого". Нет. Наряду с отцеубийцами вы найдете здесь и людей, вся вина которых заключается в том, что он загулял и не явился на поверку. В толпе людей, одно имя которых способно наводить ужас, среди "луганского" Полуляхова, "одесского" Томилова, "московского" Викторова можно было видеть в кандалах бывшего офицера К-ра, посаженного в кандальную на месяц за то, что он не снял шапки при встрече с господином горным инженером. Я знаю случай, когда жена одного из господ служащих просила посадить в кандальную одного каторжника за то... что он ухаживал за ее горничной, вызывал на свидания и тем мешал правильному отправлению обязанностей. И посадили, временно перевели "исправляющегося" в разряд "испытуемых" по дамской просьбе.
Как видите, здесь смешано все, как бывает смешано в выгребной яме.
И человек, только не снявший шапки, гниет в обществе убийц по профессии.
Окончив "срок испытуемости", долгосрочный каторжанин
Так в просторечье зовется "отделение для исправляющихся".
Сюда же попадают прямо, по прибытии на Сахалин, и "краткосрочные" каторжники, то есть приговоренные не более, чем на пятнадцать лет каторги.
"Исправляющимся" дается более льгот. Десять месяцев у них считается за год. Праздничных дней полагается в год двадцать два. Им не бреют голов, их не заковывают. На работу они выходят не под конвоем солдат, а под присмотром надзирателя. Часто даже и вовсе без всякого присмотра. И вот тут-то происходит чрезвычайно курьезное явление. Самые тяжкие, истинно "каторжные" работы, например, вытаска бревен из тайги, заготовка и таска дров, достаются на долю "исправляющихся" - менее тяжких преступников, в то время как тягчайшие преступники из отделения испытуемых исполняют наиболее легкие работы. Человек, приговоренный на четыре-пять лет за какое-нибудь нечаянное убийство во время драки, с утра до ночи мучится в непроходимой тайге, в то время как человек, с заранее обдуманным намерением перерезавший целую семью, катает себе вагонетки по рельсам.
– Помилуйте! Разве мы можем посылать "испытуемых" в тайгу? Конвоя не хватит, солдат мало.
Судите сами, может ли такой "порядок" внушить каторге какое-нибудь понятие о "справедливости" наказания, - единственное сознание, которое еще может как-нибудь помирить преступника с тяжестью переносимого наказания.
– Какая уж тут правда!
– говорят "исправляющиеся".
– Что кандальник головорез, так он поэтому и живи себе барином: вагончики по рельцам катай. А что я смирный да покорный и меня без конвоя послать можно, так я и мучься в тайге. Нешто мое-то супротив его-то преступленье?
Тюрьма для исправляющихся, это - менее всего тюрьма. Прежде всего, это - ночлежный дом, грязный, отвратительный, ужасный.
Когда я вошел первый раз под вечер в "номер", где содержатся бревнотаски, дровотаски и вообще занимающиеся более тяжкими работами, у меня закружилась голова и начало "мутить". Такой там "дух"!
Арестанты только что вернулись из тайги, где они работали по колено в талом снегу. Онучи, "коты", бушлаты, - все было на них мокрое. И они лежали в поту, во всем мокром, на нарах. Я велел одному раздеться и должен был отступить: такой запах шел от этого человека.
– Да ведь ты преешь весь?
– Что же делать-то! Прею. На ноги вон и то уж больно вступить.
– Чего ж ты не разденешься? Не развесишь платье посушить?
– Развесь! Развесил вон Кузька халат да онучи, задремал, - и свистнули.
– Это у нас недолго!
– подтверждали, улыбаясь, каторжане.
Можете себе представить, что делается с этими людьми, по неделям не раздевающимися. Если бы кто-нибудь и пожелал вести себя почище, благодаря общим нарам, это - невозможно. У них и паразиты общие. Помню, разговариваю в Онорской тюрьме с одним белобрысым арестантом, а каторжане меня предупреждают:
– Барин, велите-ка ему от вас поотодвинуться: с него падают.
И с этаким-то субъектом лежать рядом на нарах! Заботься тут о чистоте!
Этим объясняется и "непонятная", как говорят господа смотрители тюрем, страсть каторжан спать под нарами.
– Не лежится ему на нарах, под нары, в слякоть лезет!
Лучше уж лежать в "слякоти", чем рядом с таким субъектом!
Мне говорили многие из каторжан, что они сначала даже есть не могли.
– Тошнило. Везде ползают... Да и теперь припрячешь хлеба кусок: "прийду, мол, с работы, - пожую". Возьмешь, а по нем ползут... Тфу!