Сахалин
Шрифт:
Вот где была причина Владимирских "бунтов".
На том же Владимирском руднике интересен другой надзиратель, Кононбеков, из бывших каторжников. Он - кавказец, сослан за убийство в запальчивости, во время ссоры.
– Пустая ссора была!
– улыбаясь, говорит красавец Кононбеков.
– Да я шибко горачий кровь имею.
На Сахалине он герой: он убил беглого каторжника Пащенка. За Пащенком числилось тридцать два убийства. Его побег из кандальной тюрьмы, с откованием от тачки, поверг в ужас весь Сахалин. Кононбеков
– Шел вот тут, по горке. Ружье имел. Ходил, нет ли беглых? Я горкой иду, а внизу шу-шу-шу в кустах. Я приложился, - трах! Только вскрикнуло. Из кустов человек побег. Я думал, промах давал.
Бросился в кусты, а там человек корчится. Как попал! Голову насквозь! А из него кровь, кровь, кровь...
Бежавший из кустов был товарищ Пащенка, Широколобов.
– Как же ты - так и стрелял без предупреждения? Ни слова не говоря?
– Зачем говорить? Прямо стрелял!
– И ты часто ходишь так?
– Каждый день хожу: нет ли беглых? Беглый - стрелять.
Словно на охоту.
Интересен уголок, в котором живет Кононбеков. Идеальной чистоты кровать. Над кроватью лубочные картины: охота на тигра, лев, раздирающий антилопу, сражение японцев с китайцами. Издали - одни красные пятна. Кровь на картинах так и льет ручьем.
– Покупал?
– Покупал. Самые мои любимые картины.
– О чем там толкует Кононбеков с арестантами?
– спросил я как-то надзирателя, берущего по десять рублей за "скорую нагрузку".
– О чем ему больше разговаривать! Рассказывает, небось, как он "у себя на Кавказе" убил или как Пащенка застрелил. Больше он ни о чем не говорит. Пустой человек!
– махнул рукой практичный надзиратель.
У этого Кононбекова какая-то мания к убийству, к крови.
И под руководством таких-то людей должно совершаться нравственное "возрождение" ссыльных!
В их руках судьба каторги.
– Но чего же смотрят господа сахалинские служащие?
Нужно прежде всего знать, из кого на девять десятых состоит контингент этих служащих.
Самое слово "закон" приводит таких господ в исступление прямо невероятное.
– Закон...
– упоминает каторжник.
– А?! Ты бунтовать!
– топает ногами служащий.
Нет ничего удивительного, что на Сахалине нет слова более ругательного, чем слово "гуманный".
Мы беседовали как-то с одним сахалинским землемером об одном из докторов.
– Гуманный человек!
– отозвался землемер.
– Вот, вот!
– обрадовался я, что нашел единомышленника.
– Не правда ли, именно гуманный человек!
– Верно! Гуманный.
Мы говорили на разных языках.
Гуманничает!
– это слово звучит полупрезрением, полуобвинением в том, что человек "распускает каторгу", и для сахалинского служащего нет обвинения страшнее, как то, что он "Гуманничает".
– Откуда они взяли, будто я какой-то "гуманный"!
– оправдываются эти добрые люди.
Бестужев, о котором я рассказывал в "свободных людях Сахалина", был первым служащим, с которым я столкнулся на Сахалине. Последним из служащих, с которым мне пришлось столкнуться при отъезде с Сахалина, был господин П. Ко мне явилась его жена.
– Похлопочите, чтоб и нас взяли во Владивосток на японском пароходе.
– А вы разве уезжаете?
– Мужа выгнали со службы.
– За что?
– Глупость сделал.
– А именно?
– Над девочкой сделал насилие. Теперь подозревается.
О высоте нравственных понятий этих господ можете судить хотя бы по следующему случаю. Одно официальное лицо, посетившее Сахалин, осматривало карцеры Александровской тюрьмы.
– Ты за что наказан?
– обратился он к одному из сидевших по темным карцерам.
– За отказ быть палачом.
– Верно?
– спросило лицо у сопровождавшего его помощника начальника тюрьмы.
– Так точно-с. Верно. Я приказал ему исполнять обязанности палача, а он ослушался, не захотел.
"Лицо", известное и в науке своими просвещенными и гуманными взглядами, конечно, не могло прийти в себя от изумления.
– Как? Вы наказываете человека за то, что он проявил хорошие наклонности? Не захотел быть палачом? Да понимаете ли вы, что вы делаете?!
Понимают ли они, что они делают!
Продрогший, иззябший, я однажды поздно вечером вернулся к себе домой в посту Корсаковском.
– Рюмку водки бы! Погреться.
– Водки нет!
– отвечала моя квартирная хозяйка, ссыльно-каторжная.
– Но можно купить.
– Где же теперь достанешь? "Фонд" заперт.
– А можно достать у...
Она назвала фамилию одного из служащих.
– Да неужто он торгует водкой?
– Не он, а его лакей Маметка, из каторжан. Да это все равно: Маметка от него торгует.
На Сахалине ни одному слову не следует верить. Во всем нужно убедиться своими глазами. Я надел арестантский халат и шапку и вместе с поселенцем, работником моих хозяев, отправился за водкой.
Мы подошли к дому служащего. Поселенец постучал в окно условным образом. Дверь отворилась, и показался татарин Маметка.
– Чего нужно?
– Водочки бы.
– А это кто?
– спросил Маметка, разглядев мою фигуру.
– Товарищ мой.
Маметка, рассмотрев в темноте длинный арестантский халат и шапку блином, успокоился.