Саламина
Шрифт:
– Ладно, Беата, садись. Вот так, милая. Пусть Саламина закутает тебя в одеяло.
Сразу с места взяли быстрый темп, но вскоре езда замедлилась. Хороша ли дорога? Отвратительная. Снег почти превратился в шугу. Вначале на протяжении нескольких миль мы двигались с умеренной скоростью благодаря силе и бодрому настроению собак. Тяжелая работа им нравилась. Мы настигали и обгоняли одни сани за другими и наконец оказались в числе ведущих. Эти упряжки не сразу пустили нас в свою компанию. Сначала они заставили нас побороться за первые места, но потом сжалились над моими собаками и остановились, ожидая нас. На одних из передних саней сидел Мартин, опять один. Я дал ему в дамы старую Беату. С этого места мы, передовые, держались вместе,
Мы были уже несколько часов в пути, но еще на расстоянии многих часов езды до цели, когда стемнело. Дорога становилась все хуже и хуже. Собаки с трудом тащили нагруженные сани по шуге, а мы, вставая на ноги, при каждом шаге погружались в нее по колени. Проваливаться было нетрудно. Трудно было вытаскивать ноги. Временами мы двигались со скоростью не больше одной-полутора миль в час. Но даже при этой черепашьей скорости я, отстав, чтобы поднять упавшую варежку, с большим трудом снова нагнал сани, опередившие меня на двенадцать футов. "Если оставить в этом море шуги, подумал я, - сильного мужчину, одного, без саней, то он больше мили не прошел бы".
Я захватил с собой снегоступы. Вид их вызвал любопытство и, может быть, даже веселье у гренландцев. Странно, что они совершенно неизвестны в Гренландии. Я надел их, все каюры остановили сани, чтобы посмотреть, что будет. Это был триумф снегоступов. Я легко бежал по снегу, а они с трудом пробирались вперед с черепашьей скоростью. Мои снегоступы оказались слишком хороши: пришлось одалживать их всем по очереди, пока Саламина не положила этому конец, убежав вперед. Мгновенно она оставила всех далеко позади, а затем - чтоб ее!
– ушла в сторону от нашего курса, будто не видела огней на снежной равнине впереди. Она или не слышала, как мы ей кричали, или не хотела слышать. И только когда убедилась, что мы за ней не последовали, возвратилась назад, заявив в виде оправдания, что жители Нугатсиака в январе расставляли там удочки на акул и там должна быть дорога. Все смеялись.
Когда мы приблизились к Нугатсиаку, навстречу нам вышел на лыжах человек по имени Эскиас.
– Вам следовало ехать вот тем путем, - сказал он, указывая на направление, взятое Саламиной.
Весь поселок, конечно, высыпал на улицу, чтобы встретить нас и развести по домам. Войдя к Павиа, я взглянул на свои часы: было семь тридцать. Двадцать две мили за девять с половиной часов! Это расстояние случалось покрывать за два часа. Арьергард каравана будет еще несколько часов в пути.
Наше вторжение в Нугатсиак напоминало поездку на родину. Только наоборот: жители Нугатсиака были выходцами из Игдлорсуита. Было бы очень приятно представить подобный визит как установившийся старинный народный обычай, но я должен признаться, что родился он недавно, только в этом году. Гренландцы, живущие маленькими отдельными группами на изолированных островах в пустынном краю, казалось бы, должны были бы как-то общаться. Но этого нет, если не считать сидения на похоронных кафемиках и танцев с двоюродными сестрами, спанья с ними и женитьбы на них. Мы можем, конечно, сегодняшнюю культуру Гренландии называть переходной, и то, что видим, называть и мы называем это прогрессом...
Проклятый прогресс наступил. Библия, образование - все эти красивые вещи уже ни к чему: евангелие прогресса выражено в слове "торговля". Гренландские торговцы так гоняются за своей маленькой выгодой в виде процентного начисления на жир и шкуры, а благожелательная администрация так упорно стремится измерять прогресс Гренландии в кронах, что первые слишком часто противятся общественным развлечениям, а вторые не удосуживаются о них подумать.
Троллеман отказывал в выдаче ключа от помещения для танцев с сознанием собственной правоты: они-де должны работать. С меньшим правом он заставлял поселкового бондаря работать два года без единого дня отдыха, а теперь отказывался разрешить ему ехать с нами.
Празднества в течение двух вечеров и одного дня, из которых состояла наша "неделя", были разнообразны и многочисленны. Были, конечно, кафемики, и множество, но какие кафемики! Хозяев оживило присутствие гостей. У людей развязались языки; они разговаривали, смеялись. Вы теперь не просто заходили, садились, проглатывали блюдечко напитка, высиживали приличествующее число минут, вставали и уходили. Теперь вы оставались посидеть. И, раньше чем вы были готовы уйти из одного дома, кто-нибудь уже настойчиво звал вас в другой.
Вторым по значению после дома Павиа был дом Беньямина, помощника пастора. Дом начальника торгового пункта пользуется уважением сам по себе; не так обстоит дело с домом помощника пастора. А этот маленький паяц, Беньямин, ничего не значил ни в чьих глазах, кроме собственных. Дому его придавала достоинство его мать: она царствовала там, как королева. И все, чем замечателен был этот дом, исходило от нее. Она была великолепна: лет шестидесяти, почти без морщин на лице, с крепкими зубами, а какая улыбка. Одежда на ней безукоризненно чистая, волосы причесаны по старинке: собраны узлом на макушке. Черный шелковый шарф, которым она повязывала голову на манер тюрбана, подчеркивал одновременно и восточный тип ее лица, и королевское достоинство манер.
Еще следует упомянуть о доме Эскиаса - Эскиаса и Деборы. Эскиас во многих отношениях достойный человек. Будучи помощником пастора на далеком юге Гренландии, он, говорят, был так любим женщинами и сам так их любил, что в конце концов церковь не захотела больше терпеть его. Не удивительно, что для церкви дело кончается тем, что у нее остается мало людей, которых кто-нибудь любит. Но оказалось, что Дебора мудрее церкви. Эта пара, несмотря на кучу детей, входит в число наиболее преуспевающих семейств района. Эскиас был искусным охотником, несмотря на полученное образование, которое не заставило его возгордиться, и сохранил Дебору, несмотря на любовь женщин. А Дебора, несмотря на свою внешность и очаровательность, имела голову на плечах. Их дом нравился мне больше всех других; там я и устроил свой кафемик.
Мы упомянули о домах богатых, посмотрим теперь на дом бедняка, на дом, пещеру, трущобу, жалкое логово Мортона. Мортон - низкого роста, сильный, с приятными, хотя несколько мягкими, чертами лица, ласковыми глазами и склонностью слюняво распускать губы. Мортон был грязен: лоскутья его одежды связывал лишь ее основной материал - сало. У Мортона были своеобразные манеры.
– Моя фамилия Мортон, - говорил он на приличном датском языке, обращаясь к незнакомому человеку.
– Как ваша фамилия?
– Затем пожимал вам руку.
– Я участник экспедиции, - продолжал он, - путешествовал с Лауте Кохом. Говорят, вы отличный человек. Я отличный человек. Вы должны взять меня к себе.
Но вы не берете его к себе. Мортон самоуверен, вы ему не вполне доверяете. А потом вы кое-что о нем узнаете. У него наихудшая репутация во всей округе. Гренландцы не рассказывают вам всего, что знают, так как склонны скрывать от чужих случайные темные проделки, которые не делают чести их соотечественникам. Такая солидарность у них есть: они не говорят дурно о своих. Самый лучший ваш друг из их числа может предоставить вам самим убедиться в хорошо ему известной непригодности человека, которого вы наняли. Кто-то однажды шепнул мне, что Мортон убил жену. Я попробовал разузнать об этом и натолкнулся на молчание. Но многие говорят, что он дурной человек - настолько он дурной. Мне рассказывали, что пьяные гренландцы дерутся. Не многие, добавил мой собеседник, не так, как европейцы. Кулачные драки для гренландцев - табу. Но я видел, как Мортон, трезвый, совершил жуткий поступок: ударил человека по лицу твердыми костяшками кулака.