Шрифт:
Радий Петрович ПОГОДИН
САЛАТ С КАЛЬМАРАМИ
Рассказ
Жена Скачкова уехала в санаторий на Черное море. Скачков тут же подтвердил ее тезис: мужик - дурак, а если постарается - идиот. Он купил книгу за двести десять.
Спрашивается: нужна ему книга за двести десять, если зарплата у него двести пять?
Скачков взглядом очистил кухню, как очищают луковку: эмаль, никель, стекло. Снял с полки старинную супницу. При царизме в ней подавали фруктовые супы - сейчас в ее сиренево-фаянсовой утробе лежала сушка. Одна. В холодильнике, зарывшись в снег, ржавела банка кальмаров. И банка майонеза.
Скачков съел сушку с майонезом.
Мысли в его голове возникали, как образы, как формы, - цельно: окорока, батоны, осетры, бутылки. И уходили за желтый горизонт на синих парусах.
– О-о-о...
– застонал Скачков.
Проще всего было позвонить теще, напроситься к ней на ужин и заодно стрельнуть у нее денег. Но покойная Скачкова мама ребенком пережила в Ленинграде блокаду; ее рассказы о ленинградцах потрясали - ленинградцы были мужественным, гордым народом. Мысль пойти к теще Скачков отринул как антипатриотическую.
Позвонил своему институтскому другу Алоису.
– А не сводил бы ты меня в кабак, Алоис?
– сказал он.
– Что-то я тебя очень давно не видел.
– Жрать хочешь. А надо было ехать в отпуск вместе со своей женой. Витамины! Море!
– орал Алоис.
– Поджаристые ляжки. Шашлык-башлык!
– А ты, Алоис, не увиливай.
– Я не увиливаю. Я в гости иду. В один хауз. Там...
– Алоис засопел, что-то прикидывая с позиций чести - он чести был привержен.
– Пойдешь со мной, - наконец сказал он.
– Там кормят.
– За так?
– Ну не совсем. Сегодня там читают.
– Про небо в клетку?
– Тебе не все равно? Надувай щеки, как умный. Улыбайся, как воспитанный. Баб не лапай...
– Дал бы лучше десятку в долг. Когда-то мы были как братья. Помнишь, Алоис?
На это Алоис ему ответил:
– Крепись...
Скачкову не хотелось в гости, тем более туда, где читают. Ему не хотелось ни вопиющих фактов, ни гражданской отваги, ни порицания Руси. Ему хотелось обонять нарезанную толстыми ломтями колбасу по кличке "Прима", вареную картошку, лук и мягкий хлеб. А также чай грузинский высший сорт.
Скачков ждал Алоиса на Литейном у медицинской вазы. Прошла старуха с корзиной флоксов - воздух стал миндалевым. "Хорошие цветы, - подумал Скачков.
– Хорошо сейчас жене в Крыму". И тут пришел Алоис. В темно-синих штанах и голубой рубашке. На голове седина.
Алоис поседел рано. Еще в институте ходил с проседью. Можно сказать, проседь его и в люди вывела - она сильно действовала на романтических дамочек торговой специальности. Алоис был прожорлив - жил с бабушкой и вечно голодал. Романтические торговые дамочки его спасли. Звали Алоиса Александр. Он долгое время был строен. Одевался со вкусом. И очень тревожно, даже ревниво, верил в начальство. Он говорил: "У них есть все. Зачем им злато?"
Разглядев Скачкова у вазы, Алоис закричал еще издали:
– Прашем пана до борделя! Слушай, старик, я пожевал крупы сечки. Слушай, какая гадость. Твоя кобра когда приедет?
– Через неделю.
– Моя неделю назад уехала. А я уже без денег. Ну, кобра. Гремучая змея. Гюрза. Анаконда. Я, Скачков, купил книгу за сто двадцать.
– А я за двести десять.
– Слушай, старик, неужели они между собой называют
– Чего ты орешь?
– спросил Скачков.
– Я не ору. Я восклицаю. Озвучиваю отношения. Скачков, когда друзья давно не виделись, надо либо про жизнь рассказывать, либо правду-матку резать, либо восклицать. Последнее лучше - оптимистично и не требует ответной откровенности. А ну-ка сделай умный вид. Ну постарайся. Вот так. Хозяин хауза имеет слабость к умным.
– А может, неудобно?
– спросил Скачков.
– Плохо жрать хочешь. Голодному даже воровство прощается. Я уже туда звонил. Там ждут. Отличный хауз. Помню, вернисаж был устроен. Картинки назывались "Отрывание ног у бабочки", "Накалывание майского жука на булавку", "Ослепление крота".
– Зачем крота ослеплять, он и так слепой?
– Иносказание.
Они углублялись в улицы и переулки в сторону Таврического сада. Дома здесь были недавно отремонтированные, чистые, и тротуары чистые. Воздух над крышами опалесцировал. Он был сиренев и перламутров от автомобильной вони.
– Этот хауз одного врача. Молодой, но уже известный. Меценат. Немножко лепит. Музицирует. Немножко пишет. Коллекционер. По-моему, добрый. Добрым у нас трудно. Я по себе знаю.
– Ты сечки много съел?
– Горсточку. С водой...
Врач жил в угловом доме цвета пивных дрожжей.
До шестого этажа шел лифт. Потом надо было лезть по узкой лестнице на чердак.
Позвонили в единственную дверь, обитую малиновым кожзаменителем. Им тут же открыли. Баскетбольного вида девушка им улыбнулась, тряхнула искристыми волосами. На лице у нее были веснушки, как крошки печенья на блюдце.
– Проходите. Мы вам рады. Меня зовут Анна.
– И ушла.
– Ноги вытирай, - сказал Алоис.
Поплясав на коврике, Алоис и Скачков вытолкались из тесной и довольно неопрятной прихожей, в которой висело несколько женских зонтиков, в стоп-комнату, как ее назвал Алоис. Красные обои, торшер с красным абажуром, красные кресла. В одном, нога на ногу, сидела женщина в красном платье. На ней была черная широкополая шляпа, черные перчатки и черные чулки. Она курила длинную черную сигарету.
Скачкова потянуло опуститься в кресло с нею рядом и заглянуть ей в глаза - ему иногда хотелось заглянуть в глаза красивой даме. Женщина же ненатурально засмеялась, поднялась и пустила ему в лицо заграничный ароматный дым.
– Ты принес мне визитку?
– спросила она гортанно.
– Хочу тебе звонить. Ну давай же. Ну...
"У меня нету", - чуть было не сказал Скачков. Визитных карточек у него действительно не было, они ему были без надобности. Но он понял, что здесь нельзя нарушать правил игры. Он построил умное лицо. Сказал: "Момент", - и полез в кармашек своей записной книжки. С миллионерской улыбкой он протянул красной красавице глянцевый картонный прямоугольничек, на котором по-английски было написано, что он научный редактор научно-популярного журнала Академии наук СССР "Земля и вселенная" Э. К. Соломатина.