Сальватор
Шрифт:
— Итак, дорогой племянник, мы, значит, решили последовать советам нашего доброго дядюшки?
Улыбка снова осветила лицо Петруса, принявшее было подобавшее случаю выражение.
— Каким советам, дорогой дядя? — спросил он.
— По поводу госпожи де Маранд.
— Госпожи де Маранд?
— Да.
— Клянусь, дядя, что я не знаю, о чем вы говорите.
— Скромничаешь? Хорошо, молодой человек. Это добродетель, нам в свое время незнакомая, однако я не прочь признать ее за другими.
— Дядюшка, клянусь вам…
— В наше время, — продолжал
— Дорогой дядя! Должен вам признаться, что понимаю все меньше и меньше.
— Не станешь же ты меня уверять, что не видел в театре «Школу буржуа»?..
— Да, дядюшка, я видел эту пьесу.
— Неужели ты не аплодировал маркизу де Монкаду?
— Я аплодировал его игре, потому что Арман прекрасно исполняет эту роль, но его действиям я не рукоплескал.
— Так вы добродетельны, дражайший племянник?
— Нет, дядюшка. Но быть добродетельным или допускать, что мужчина может получать деньги от женщины…
— Ба, милый друг! Когда ты сам беден, а женщина богата, как госпожа де Маранд или графиня Рапт…
— Дядя! — вскричал Петрус и вскочил со своего места.
— Сядь, племянник! Сядь! Теперь это немодно. Не будем об этом говорить, времена меняются. Однако что ж ты хочешь! Четыре месяца назад я оставил тебя в мастерской, украшенной эскизами, да прилегавшей к ней крохотной спальне, которые убирала привратница, громко называвшаяся служанкой. Я вытирал ноги о старенькую циновку перед дверью, я видел, как ты преспокойно отправляешься в Латинский квартал, чтобы на двадцать два су пообедать у Фликото, и подумал: «Мой племянник — нищий художник, зарабатывающий тысяч пять своей кистью, но он не хочет влезать в долги или сидеть на шее у несчастного отца; мой племянник — честный малый, но дурак. Значит, я должен дать ему хороший совет». И я советую ему то же, что господин де Лозен — своему племяннику. Я говорю: «Мальчик, ты хорош собой, у тебя изысканные манеры. Вот принцесса. Ее зовут не герцогиня Беррийская, она не дочь регента, но она купается в миллионах…»
— Дядя!
— Я возвращаюсь и вижу: двор превратился в сад, посреди сада — клумба редких цветов… О! Вольер с птицами из Индии, Китая, Калифорнии… Ого! Конюшни с лошадьми за шесть тысяч франков, упряжь с гербами Куртене… Ого-го! И я радостно поднимаюсь наверх, а про себя думаю: «Мой племянник — умный молодой человек, а иметь ум иногда оказывается лучше, чем быть талантливым». Я вижу ковры, мастерскую, достойную самого Гро или Ораса Верне, и думаю: «Ну-ну, все идет отлично!»
— Мне очень жаль, но я должен вам сказать, что вы заблуждаетесь, дядя.
— Значит, все идет плохо?
— Нет, нет, дядюшка. Но прошу мне поверить, что я слишком горд и не могу принимать из чужих рук эту роскошь, с которой вы были так добры меня поздравить,
— Ах, дьявол! Понимаю! Тебе заказали картину и заплатили вперед?
— Нет, дядя.
— Тебе поручили расписать ротонду в церкви Мадлен?
— Нет, дядя.
— Ты приглашен личным художником с окладом в десять тысяч рублей к его величеству русскому императору?
— Нет, дядя.
— Так ты влез в долги?
Петрус покраснел.
— Ты дал задаток шорнику, каретнику, обойщику и сделал это под именем барона де Куртене, а так как все знают, что ты мой племянник, то тебе поверили в долг.
Петрус опустил голову.
— Однако ты должен понять, — продолжал граф, — что, когда все эти люди явятся ко мне со счетами, я скажу: «Барон Эрбель? Не знаю такого!»
— Дядюшка, успокойтесь, — возразил Петрус, — никто к вам не придет.
— К кому же они придут?
— Ко мне.
— А когда они придут, ты будешь в состоянии расплатиться?
— Я постараюсь…
— Знаю, как ты стараешься: гуляешь до обеда в лесу, чтобы встретить госпожу графиню Рапт, проводишь все вечера напролет в Опере или Опере-буфф, чтобы издали поклониться госпоже графине Рапт, а каждую ночь тащишься на бал, чтобы пожать ручку госпоже графине Рапт, так?
— Дядя!
— Да, правду слушать трудно, не так ли? Но ты ее все-таки услышишь.
— Дядя! Я, кажется, ничего у вас не прошу… — гордо начал Петрус.
— Черт побери! Это меня и беспокоит больше всего! Раз ты ничего не просишь ни у любовницы, ни у меня, а тратишь тридцать-сорок тысяч франков в год, значит, ты берешь у своего отца-пирата.
— Да, и должен даже сказать, дорогой дядюшка, что мой отец-пират не только не отказывает мне в том, о чем я его прошу, но и избавляет меня от своих нравоучений.
— То есть ты ставишь мне его в пример? Что ж, я постараюсь стать таким же нещепетильным, как он. Но сейчас я тебе должен сказать, почему, входя сюда, я был не в духе и почему говорил с тобой вначале довольно резко.
— Я не требую от вас никаких объяснений.
— Правильно: раз ты ничего у меня не просишь…
— Только вашу дружбу, как всегда, дядя.
— Чтобы ты не отказал мне в своей, я все-таки обязан сказать, что послужило причиной моего дурного расположения духа.
— Я слушаю, дядюшка.
— Знаком ли ты… Впрочем, тебе ни к чему его знать… Я расскажу одну историю; ее героя мы назовем ***. Слушай и постарайся понять, почему я был не в духе. Один славный мастеровой пришел из Лиона в Париж пешком лет тридцать тому назад без единого су в кармане, у него не было ни чулок, ни рубашки. Он жил в нищете, но не терял терпения, а через пять лет возглавил бумагопрядильню и стал получать три тысячи франков. Он богат, верно? Человек, прибывший в Париж босиком и получающий три тысячи франков — настоящий богач. Богат тот, кого труд заставил позабыть о страстях, о потребностях, о капризах, о фантазиях. Однако через два года после того, как он пришел в Париж, его жена разрешилась сыном и умерла.