Самарин
Шрифт:
Так они и вошли в отдел автоматики. Константин Саввич напряженно произнес «Здравствуйте, товарищи!» и, не поднимая глаз, пошел по длинной комнате отдела к столу начальника. Екатерина Антоновна непреклонно шла сзади, подчеркивая торжественность момента. Стол начальника отдела находился далеко-далеко, в лесу кульманов, шкафов и стоек с приборами.
Константину Саввичу хотелось выбросить проклятый чай. Он чувствовал себя крайне неловко с чаем. Наконец, где-то в середине отдела, он осмелился поднять глаза – и что же?
Все работники отдела автоматики стояли у своих рабочих мест, и у каждого
Это был любимый марш Константина Саввича.
Константин Саввич растерянно улыбнулся – вспомнилась почему-то растерянная улыбка, – потом неожиданно для себя улыбнулся озорно и выпил свой чай залпом, как вино на свадьбе. Все тоже выпили. С чаем было покончено.
Начальник отдела Хижняк, любимец и выдвиженец Самарина, встретил Константина Саввича взволнованно. Он поднялся из-за стола с почтительностью любимого ученика, приблизился к Самарину с видом преуспевающего выдвиженца и пожал ему руку уже как начальник – с легкой властностью. Разговор с ним был короткий и отрезвляющий.
– В тесноте, в обиде! – плачущим голосом сказал Хижняк, обведя рукою отдел.
Хижняк был известен изворотливостью и любовью к пространству. В КБ он получил странное прозвище «соседофага», то есть пожирателя соседей. Когда Хижняк принял отдел, тот состоял из десяти человек и размещался в небольшой комнате. Однако вскоре Хижняк с благословения Константина Саввича получил соседнюю комнату, продолбил дверь в стене и присоединил соседей к своему отделу. С тех пор он неутомимо, как шахтер, рушил стены, расползаясь по этажу в обе стороны, так что даже возникли опасения в прочности междуэтажных перекрытий. Хижняк устранил семь стен, две из которых были капитальными и служили несущими конструкциями. Однако до сих пор ничего не провалилось, лишь слегка прогнулся потолок в отделе. Оставалась последняя стена, отделяющая огромную комнату Хижняка от двора КБ. Уже ходили слухи о пристройке нового корпуса со стороны стены, чтобы отдел мог продолжать свое поступательное движение.
Хижняк отвел Константину Саввичу стол у этой стены, зажав его кульманом и вычислительной машиной, на которой работал техник Миша Урванцев. Ему было двадцать лет, и все без исключения звали его Мишустиком.
За кульманом сидел конструктор Павел Наумович Фрайберг. Это был короткий человек с непропорционально большим лицом и толстыми бледными губами. Константин Саввич знал Фрайберга с довоенных лет. Павел Наумович был скептик.
– Вы, может быть, еще не догадались, так я знаю, – скорбно покачивая своей огромной головой, сказал он Самарину.
– Что такое? – спросил Самарин.
– Вы будете тараном. Вы видите эту стену? Эту стену пробьют вашим весом.
Сказав это, Фрайберг скрылся за кульманом. Однако через секунду его голова взошла над чертежной доской, как солнце, саркастически улыбнулась и
– Они знают, что Самарин все может. Они знают, что Самарин – это имя. Это имя в объединении, это имя в министерстве. Каждый отдел хочет иметь своего Самарина.
Мишустик довольно бесцеремонно изучал Константина Саввича со своего места за пультом. В руках у него были короткие штырьки, которыми он набирал программу. Мишустик что-то напевал про себя, а штырьками отбивал ритм. Глаза у Мишустика были бездумными. Константину Саввичу сделалось неприятно под взглядом этих глаз.
– Вам нечего делать? Какое у вас задание? – строго спросил он.
Мишустик очень удивился словам Константина Саввича, взгляд отвел, но ничего не ответил и не изобразил прилежания. Константин Саввич в досаде придвинул к себе позапрошлогодний отчет отдела по теме, которую теперь надлежало вести ему. На титульном листе он увидел свою строгую подпись, а ниже подписи Хижняка и ответственных исполнителей.
– А у вас какое задание? – с безмятежной наивностью вдруг спросил Мишустик.
Самарин встал со своего места и пошел к столу Хижняка.
– Кто этот молодой человек у машины? – спросил он.
Хижняк вытянул шею, поискал Мишустика глазами, вздохнул зачем-то и с горечью сказал:
– Урванцев, техник.
– По-моему, ему нечего делать, – сказал Самарин. – И ведет он себя черт знает как!
– Мишустик! – позвал Хижняк.
Мишустик подошел нехотя, продолжая вертеть в руках штырьки. Он остановился у стола и взглянул на Хижняка со скучающим видом. Мишустик был щупл, на его лице с острым подбородком пробивались редкие черненькие усики. В КБ работала лишь легкая оболочка Мишустика, а его душа обитала дома среди магнитофонных лент и пластинок.
Затеялся нудный разговор, во время которого пронять Мишустика не удалось. Константин Саввич уже вернулся за свой стол, а Мишустик все еще продолжал покачиваться рядом с Хижняком, потом ему это надоело, и он растаял в воздухе до обеда.
Фрайберг еще несколько раз всплывал на горизонте, вводя Константина Саввича в политическую обстановку КБ.
– Вы думаете, что ушли на пенсию? – спросил Фрайберг. – Вам нельзя отсюда уйти. Вы витаете в воздухе…
По словам Павла Наумовича теперь в КБ было много Самариных. Раньше Константин Саввич был единственным, его слово было последним и решающим. Он сидел за рулем, набирая скорость, а потом устал и сошел на полном ходу.
– Курс, курс! Вы прокладывали курс! – шлепал Фрайберг толстыми губами. – Теперь каждый тянет в свою сторону. И вы всем помогаете. Все ссылаются на вас. Я же говорю – у каждого свой Самарин! Они съедят друг друга!
– Может быть, вы преувеличиваете? – спросил Константин Саввич.
Фрайберг от возмущения затонул за кульманом, потом выскочил, размахивая черными нарукавниками.
– Я тоже здесь не посторонний! Нужна твердая рука! Раньше… Ах, как было раньше! Вы выступали с трибуны, красная скатерть, тишина в зале… Торжественно! У нас не стало линии, вы понимаете? Хижняк пробивает стены по горизонтали, третий отдел зарывается в землю, тем транзисторы, этим генераторные лампы… Все подозрительные, недовольные, злые… Кастрюльки, кастрюльки штампуем! Дожили!