Самарканд
Шрифт:
— Я с уважением отношусь к твоему решению и не считаю бесполезными для империи людей, целиком посвятивших себя науке. Разумеется, все, что я тебе обещал — пенсию, дом, обсерваторию, — ты получишь, я не отнимаю того, что подарил от души. Хотелось приобщить тебя к своим планам, но что делать! Я говорю себе в утешение: хроникеры напишут для будущих поколений — во времена Низама Эль-Мулька жил Омар Хайям, он был окружен почетом, оберегаем и мог ответить отказом великому визирю, не рискуя впасть в немилость.
— Не знаю, смогу ли однажды выразить тебе всю свою благодарность за твое великодушие. — Омар запнулся, не решаясь продолжать. — Может, мне удастся заставить тебя забыть о
— Видно, какой-нибудь честолюбец, — сквозь зубы процедил Низам. — Такова моя участь. Стоит мне встретить человека, достойного доверия, как ему непременно недостает честолюбия и он сторонится власти, когда же я вижу человека, готового взяться за любое дело, которое я ему предложу, то тут уж пугаюсь я.
Низам выглядел утомленным и словно покорившимся судьбе.
— Как зовут этого человека?
— Хасан, сын Али Саббаха. Должен тебя предупредить — он уроженец Кума.
— Шиит? Это меня не смущает. Хотя я и отрицательно отношусь к отклонениям от ортодоксального ислама, некоторые мои сподвижники, из лучших, входят в секты, мои лучшие солдаты — армяне, казначеи — евреи. От этого мое доверие к ним не уменьшается. Единственное, кого я опасаюсь, — исмаилиты. Надеюсь, твой друг не из их числа?
— Мне это неизвестно. Хасан явился сюда вместе со мной, он ждет. С твоего позволения я кликну его, и ты сам обо всем его расспросишь.
Омар вышел и вернулся с Хасаном. Тот держался уверенно, хотя Омар и заметил, как дрогнул его заросший подбородок.
— Представляю тебе Хасана Саббаха. Никогда еще такое количество знаний не умещалось в голове, так крепко стянутой тюрбаном.
Низам улыбнулся.
— Что ж, меня окружают сплошь ученые люди. Бытует мнение: государь, водящий дружбу с учеными, лучший из государей. Не так ли?
— Не верно ли и обратное: ученый, водящий дружбу с государями, худший из ученых, — парировал Хасан.
Все трое искренне рассмеялись. Но вот уже Низам нахмурил брови, желая побыстрее покончить с притчами, игрой слов и поговорками, без которых не обходится в Персии ни один разговор, и перейти к деловой части. Удивительное дело: эти двое с первых же слов стали понимать друг друга. Омару оставалось лишь удалиться.
В очень короткий срок Хасан Саббах стал незаменимым помощником великого визиря. Ему удалось наладить густую сеть доносителей — лжекупцов, лжедервищей, джепаломников, которые стали ушами и очами сельджуков, без них не обходился отныне ни один дом или дворец, ни одна лавка. Заговоры, слухи, сплетни — все доходило куда следует и так или иначе, тайно или открыто, пресекалось.
Первое время Низам был доволен: как же, он заполучил машину устрашения и похвалялся ею перед султаном Маликшахом, до тех пор скептически настроенным в отношении его идеи охватить агентурной сетью страну. Отец Маликшаха Алп-Арслан советовал сыну не прибегать к подобным методам управления. «Насадишь повсюду шпионов, — предупреждал он, — твои верные друзья их не испугаются, поскольку и так тебе преданы, а изменники будут начеку и станут подкупать информаторов, и так мало-помалу начнешь получать доносы на своих настоящих друзей, выгодные твоим недругам, а ведь слова, хороши они или плохи, что стрелы — выпустишь много, одна да попадет в цель, и сердце твое закроется для друзей, их
Чтобы султан перестал сомневаться в пользе такой службы для государства, потребовалось разоблачить отравительницу в его собственном гареме, и вот с тех пор Маликшах стал приближать к себе Хасана. Однако это сближение было не по душе Низаму. Хасан и Маликшах были молоды, им случалось посмеяться над старым визирем за его спиной, особенно по пятницам, когда устраивался щёлен — традиционный пир, задаваемый султаном приближенным.
Первая часть застолья обычно протекала весьма сдержанно. Место Низама было по правую руку от Маликшаха. Их окружали поэты. То тут, то там завязывались оживленные беседы: от сравнения клинков разных народов до толкования Аристотеля. Какое-то время султан с увлечением следил за ходом разговоров, но очень быстро под влиянием вина его внимание начинало рассеиваться. Визирь понимал: пора уходить. Самые почтенные из приглашенных следовали за ним. После этого в зале появлялись музыканты и танцовщицы, вино лилось рекой, и так до утра. Под аккомпанемент гудка [30] , лютни или тара певцы импровизировали на излюбленную тему: Низам Эль-Мульк. Неспособный обойтись без своего всесильного визиря, султан мстил ему, смеясь над ним. Достаточно было увидеть, как по-детски увлеченно хлопает он в ладоши, чтобы догадаться: однажды его «отцу» не поздоровится.
30
род скрипки.
Хасан умел поддержать в султане любой росток неприязни по отношению к великому визирю. Чем Низам превосходит других умом, знаниями? Хасану этого и самому не занимать. Способностью защитить трон, империю? Хасан доказал свою компетентность и в этих вопросах. Верностью? В устах лжецов она всегда выглядит правдоподобнее.
Лучше всего у Хасана получалось играть на феноменальной жадности Маликшаха. Он то и дело доносил ему о тратах визиря, указывал на новое платье его самого и обновы его близких. Низам был привержен власти и всему, что ей сопутствует, Хасан любил лишь власть и умел быть аскетичным.
Когда Хасан почувствовал, что Маликшах поддался на его подковерные игры и созрел для того, чтобы нанести серому кардиналу удар, он затеял интригу. Дело происходило в субботу в тронном зале. Султан проснулся в полдень с головной болью. Настроение у него было хуже некуда, и весть о том, что шестьдесят тысяч золотых динар ушли на выплату жалованья охранникам визиря — армянам, его не улучшило. Узнал он об этом, разумеется, от людей Хасана. Низам стал терпеливо объяснять, что, дабы предупредить малейшее недовольство в войсках, нужно их кормить, и даже давать возможность накопить жирок, и что подавление бунта потребует в десять раз больших расходов. На что Маликшах стал возражать: если бросаться золотом, нечем будет платить жалованье, вот тогда и жди настоящих бунтов. Разве разумное правительство не должно откладывать на черный день?
Один из двенадцати сыновей Низама, присутствующий при разговоре, счел возможным вмешаться:
— Когда ислам делал свои первые шаги, халифа Омара обвиняли в том, что он тратит все золото, добытое в военных кампаниях, и тот спросил у хулителей: «Но ведь это золото досталось нам с благословения Всевышнего, не так ли? Если вы считаете, что Он не способен больше ничего нам дать, тогда не тратьте. Я же верю в безграничную щедрость Создателя и потому не оставляю в сундуке ни единой монеты, которую могу обратить на благо мусульман».