Самки
Шрифт:
С болью обреченности Рожкин почувствовал близкое время злобы, разборок, обезьяньей тряски, своего и чужого страха, неотвязной сосущей ненависти. Жизнь идет, все меняет, горы сдвигаются, ледники испаряются – люди остаются теми же. Что при Брежневе с копейками в кармане, что при капитализме с долларами на счету.
Всю ли жизнь так придется? Сколько на коммунистов горбатился, а что видит-то? Вообще-то, кое-что. Еще в перестройку, слабоватое время, не для белых людей, а уже полный набор тогдашних символов – японский видак, такой же мафон, кассеты с порнухой, ужастиками и наглядными пособиями по окинавскому стилю.
Когда Антон слышал, что все везде, а уж тем более в Москве давно схвачено и поделено, он пренебрежительно ухмылялся. Надо уметь просечь тему, а не скулить, что оказался лишним на этом празднике жизни. И они тему нашли – здесь как раз и пригодились Толиковы связи на юге.
Примерно год они наваривались на поставках на Украину всевозможных ТНП – товаров народного потребления. Хохлы обеспечивали реализацию и платили, вопреки тамошнему обыкновению, в срок и сполна (видимо, слишком хорошо знали, с кем работают). В таких условиях не очень-то требовалось бодаться с сильными московскими группировками, участвовать в разборках за вещевые рынки или бензоколонки.
Все посыпалось, однако, с первым же провалом – вагон польской паленой водки, за который из Киева уже пришла предоплата, тормознула в Москве таможня. В тот же день эту водку расстреляли из пулеметов, придравшись к отстутствию сертификата. Видимо, кто-то из сослуживцев Толикова папаши посчитал желательным таким образом его осадить, совершенно не заботясь об интересах ни в чем не повинного Антона. Сообразив, что дело пахнет керосином, Хохол, захватив предоплату, смылся во Львов. При этом не забыл объяснить в Киеве, что бабки освоил Рожкин, – он оказался настолько хорошо прикрыт, что спорить с ним не стали.
Оксана давала отвлечься, оправдать затрату энергии. Испорченная, никчемная дрянь – но бесподобна. Даже Антон, сверхрассудочный айсберг, иногда забывался с ней. Но – поиграла – и кончено, никаких никому привилегий. Осталось вспоминать. Про тебя, Ксаночка, написано: «Страстная, безбожная, пустая…»
Да нет, не про тебя. Не доросла ты. Саша с тарзаньей прической написал это про какую-то другую…
Все, хватит соплей. Он поднял трубку и набрал номер, который помнил так же хорошо, как и свой собственный.
Охранник новых хозяев, какой-то торговой фирмы, названия которой Рожкин до сих пор не имел чести слышать и потому не стал запоминать, открыл дверь только после седьмого звонка. Он недвусмысленно возился с ширинкой и хамски лыбился:
– Ну, мужик, ты, блин… Прямо с телки меня сдернул, на столе валяется. Давай живее.
Даже не проверив замки, он вернулся в теннисный зал, хорошенько прихлопнув дверь.
– Свинья, – коротко констатировал Карик, разворачиваясь к двери последней комнаты, еще сохранявшейся за конторой Рожкина.
Карик был,
Карик прошел вперед, по-хозяйски хлопнулся в кресло.
– Ну что? – спросил Антон.
Он смотрел прямо в узкие глаза Карика.
– На букву хэ – херово, – ухмыльнулся тот, обнажая крепкие, но неровные зубы. – Вруби телевизор. Когда, бля, белый медведь наконец этого чечена раздавит, а? Пора ведь, в натуре. Думаю, еще пара дней – и пиздец Хасику. Сапогу усатому – тоже.
Рожкин облегченно вздохнул, приходя в себя: «Раз про Хасбулатова с Руцким заговорил, значит, нормально. Теперь выкручусь».
При всей своей отмороженности Карик был парень с головой, и у Антона было достаточно времени понять это. А главное – оценить его близость с московскими ворами в законе, не только обладающими непререкаемым авторитетом в криминальной среде, но и связанными деловыми отношениями в более высоких экономических сферах.
Например, сегодня, когда не то что офис, но и его собственная квартира уже должна была идти в продажу за долги, а ссуда, полученная Кариком под их гарантии, подоспела часом раньше. Долга она, правда, не покрыла, зато медным тазом накрылся кредитор. То есть не медным, конечно, а свинцовым. Рожкин не отказал себе в удовольствии утрамбовать могилу подошвами и трижды на нее плюнуть – даже сам Карик как-то нехорошо посмотрел.
И потом – снова Париж, Оксана…
Но через год Карика грохнули, видимо, что-то не поделил с ворами, и снова Антон остался без крыши и средств. Оставалось одно – сесть за баранку и добывать гроши хотя бы на то, чтобы не помереть от тоски.
Михаил с презрением посмотрел на Рожкина.
– Частным извозом, значит, занимаешься. Ну-ну… А что ж «коми» тебя не пригрели? Ты ж верой-правдой им служил. Могли бы подкинуть на жизнь. Вон сейчас как жируют некоторые…
– С-с-суки, – прошипел Антон. – Только своим жрать дают. Никого к кормушке не подпускают… – Он спохватился. – Я – за Ельцина! С девяносто третьего… э-э-э… первого…
– Поня-а-а-тно, – протянул Ученый. – А до этого как? Неужели голодал?
Быстро, почти захлебываясь, Рожкин начал вдохновенно врать:
– Слушай, не повезло мне. Сам понимаешь – я из «понаехавших», своего жилья нет. Вернее, не было. Ну, женился вот… на дочке одного… тоже не велика шишка. Хорошо еще успел нам хатенку сделать, пока все не началось… Ну, а потом его… ну, того… Теперь на пенсии, с дачи не вылезает, сельскохозяйствует, а мы с Иркой у них живем. Из Хабаровска-то мне сестрицу прислали…