Самодержец пустыни
Шрифт:
Кроме того, в этих рассказах появляется сюжет вовсе архаический – о сокровище, скрытом на дне реки, как “золото Рейна”. Будто бы, отступив на юг после поражения под Троицкосавском, Унгерн велел бросить все имевшееся у него золото и серебро в воды Орхона неподалеку от Эрдене-Дзу. В эту легенду вплеталась другая, гораздо более давняя. Согласно ей, когда в конце XVII века вторгшиеся в Халху джунгары дошли до Эрдене-Дзу, святой покровитель монастыря предстал перед ними со свитой из небесных львов; джунгары в страхе бежали и многие утонули в Орхоне. За такую заслугу император Канси возвел потопившую их реку в ранг туше-гуна, то есть князя 5-й степени, с жалованьем 400 лан серебра в год. Ежегодно из Пекина сюда приезжали императорские чиновники и с соответствующими церемониями кидали деньги в Орхон, так что за два столетия на речном дне скопилось около 60
Акция кажется бессмысленной, но легенда, помимо воли рассказчика, раскрывает заложенный в ней тайный смысл. Именно так с награбленным золотом и серебром поступали викинги, а еще раньше – варвары. Для них драгоценный металл, символизирующий сияние солнца и мерцание луны, был ценностью не только экономической, но и сакральной. Клад предавали земле или воде не для того, чтобы когда-нибудь его оттуда достать; ему надлежало остаться там навеки. Потаенное сокровище воплощало в себе жизненную силу, храбрость, военное счастье хозяина, притягивало к нему благосклонность богов, как принесенная жертва. Жертвами были и рабы, зарывшие его, а после убитые. Погребенное на дне реки или в болоте, такое золото было недоступно для хозяина, но хранило его надежнее, чем если бы находилось в его власти. Напротив, кем-то найденное, оно сулило прежнему владельцу несчастье и гибель.
Разумеется, сам Унгерн ни о чем таком не думал и, скорее всего, при мучившем его хроническом безденежье никакое золото нигде не зарывал, тем более не топил в Орхоне. Такие легенды больше говорят не о нем, а о породившем их времени. Коллективная память прочнее, глубже, но и темнее индивидуальной. Смутные эпохи обнажают в ней самые глубинные пласты; в ее иррациональной стихии, где продолжает жить забытое каждым в отдельности, как эхо иных времен возникают мифы о “золоте Орхона”, о смертниках, зарывающих клад под Ургой, и за всем этим, как за многим другим в мифологии монгольской эпопеи, стоит не сформулированное, но хорошо знакомое современникам барона ощущение, что человек не так уж сильно изменился за последнюю тысячу лет. Из таких легенд, как из трещин в утончившемся слое цивилизации, проглядывает древний ужас вечно повторяющейся истории.
Перед уходом из Даурии в Акшу на выплату жалованья офицерам и всадникам ушло пять мешков с золотом “русской монетой”, по 10 тысяч рублей в каждом. В обозе, в знаменитой “черной телеге” (кибитке черного цвета), везли еще 300 тысяч [226] . Тогда же из-за этого золота пролилась кровь: Китайская сотня пыталась им завладеть, часть охраны погибла, но нападение было отбито, китайцы бежали и рассеялись в лесах.
За четыре месяца почти все вывезенные из Даурии 360 тысяч рублей золотом были истрачены на жалованье и прочие надобности, других денег Унгерн тогда не имел.
226
Эти деньги Унгерн получил от Семенова, но можно вспомнить и о том, что еще в 1919 г. атаман назначил его главным руководителем работ на золотых приисках Нерчинского горного округа.
Накануне штурма Урги у него оставалось не более 60–70 тысяч, но при взятии столицы ему достались огромные ценности. Весомую их часть составляли деньги, которые китайцы успели выколотить из монголов в счет невыплаченных за несколько лет долгов.
“В Урге, – пишет Князев, – барон получил значительный денежный приз. Китайское командование успело вывезти из города лишь часть наличности своего банка. Семьдесят верблюдов, завьюченных каждый десятью пудами банковского и билонного русского серебра [227] , брошено было китайцами во дворе банка в Ямыне (700 000 рублей по номиналу); да в самом здании банка осталось несколько пудов золота, 500 000 китайскими серебряными долларами и банкнотами, и около 2 000 – американскими долларами”. В другом месте Князев уточняет, что золота было четыре пуда, но все цифры весьма относительны. Точную сумму не знал, кажется, и сам Унгерн.
227
От фр. billon – низкопробное серебро. Разменная монета, номинал которой превышает стоимость содержащегося в ней металла.
С
Другую часть дивизионной казны, в том числе золотой запас, Унгерн перед походом на север оставил в Урге. По рассказу Князева, интендант Коковин с Ивановским вывезли ее на восток и вблизи Буир-нора честно сдали бежавшим туда из столицы унгерновцам, но их альтруизм вызывает сомнения. “Специально организованная комиссия, – в идиллическом тоне повествует Князев, – приняла по акту от Коковина нижеследующие ценности: 3 пуда 37 фунтов, золота, 4 пуда билонного серебра, 18 000 рублей банковским серебром, 2 пуда ямбами и рубленым серебром [228] и 1 400 американских долларов. Часть золота роздана была чинам буир-норского отряда, а также прибывшим из Урги раненым (по 50 рублей на человека); 20 фунтов золота взяли себе Коковин и Ивановский, 20 фунтов получил комендант Урги, подполковник Сипайлов”.
228
Ямбы (от кит. юаньбо) – серебряные слитки весом 50 ланов (1 лан равен 37 граммам), ходившие в Китае и Монголии в качестве денег. При необходимости разрубались на части.
Каким образом в этой компании оказался Сипайло, и куда делись остальные пуды, Князев не объясняет, ограничившись морализаторской сентенцией: “Слишком, видно, много было крови на этих деньгах, потому что никому они не пошли впрок”. В одном месте своей книги он пишет, что у Сипайло местонахождение его доли выпытали китайцы, применив к нему те же методы, какие он сам использовал в подобных случаях; в другом – что они конфисковали вообще все золото, лишь полпуда сумели увезти Коковин с Ивановским. Как все обстояло в действительности, Князев не знал или предпочитал помалкивать. Между тем Сипайло не зря вышел из тюрьмы сразу после того, как в Харбин вступили японские войска.
По рассказу работавшего в Монголиии чекиста Вячеслава Гриднева, как раз в это время стало известно, что Сипайло с буровой установкой и группой из 16 человек на двух автомобилях пересек границу и разбил лагерь возле Буир-нора. Во главе эскадрона монгольской армии Гриднев попытался ночью захватить кладоискателей врасплох, но те полуодетыми попрыгали в грузовики и бежали в степь, бросив все снаряжение, в том числе буровую установку. В одной из палаток монголы нашли двоих крепко спавших японцев. По документам это были сотрудники исследовательского бюро Южно-Маньчжурской железной дороги, а на самом деле – офицеры японской разведки.
“При дальнейшем обследовании местности, – вспоминал Гриднев, – было установлено, что люди Сипайло пробурили несколько скважин, но клада не нашли. По всей видимости, у них не было точных ориентиров, а главное – они не учли, что за прошедшие годы отлогие берега озера заметно изменили свои очертания под воздействием сезонных колебаний уровня воды”. Надо полагать, снаряженная вскоре советско-монгольская экспедиция все это учла, но также ничего не обнаружила.
Многие считали, что часть ценностей была спрятана Унгерном еще до вторжения в Забайкалье, и не под Хайларом, а под Ургой или в районе Ван-Хурэ. Будто бы первым об этом сказал все тот же Сипайло. В газетах промелькнуло сообщение, что при аресте он спас себе жизнь хитроумным способом героя авантюрного романа: обещал указать место возле Урги, где зарыты четыре ящика с золотом.
С тех пор число этих ящиков непрерывно росло, и в конце 1920-х годов директор харбинской польской гимназии Гроховский писал уже о 24 ящиках, в каждом из которых находилось по три с половиной пуда золотых монет, и о сундуке с драгоценностями весом в семь пудов, принадлежавшем лично Унгерну.
В феврале 1924 года харбинская газета “Свет” в полутора десятках номеров опубликовала приключенческую повесть “Клады Унгерна”. Ее автором был Михаил Ейзенштадт, писавший под псевдонимом “Аргус”. Сюжет – история двух кладоискателей из эмигрантов, которые нелегально проникают в Монголию, попадают в лапы ГПУ, ловко обманывают чекистов, пустив их по ложному следу, и невредимыми возвращаются в Китай, хотя тоже без добычи. Сокровище барона ускользает от тех и от других.