Самодержец пустыни
Шрифт:
Тогда же последовало инициированное Унгерном обещание Богдо-гэгена выделить в будущем каждому ее бойцу по 40 десятин земли в 50-верстной полосе вдоль русской границы. Рассказавший об этом Князев увидел тут “выражение идеи барона о создании нового казачества взамен уничтоженного революцией”, хотя затея напоминает и эдикты римского сената о наделении земельными участками вышедших на покой ветеранов-легионеров. Однако до воплощения этой идеи в жизнь дело не дошло.
Наконец, Богдо-гэген издал высочайший манифест о награждении Унгерна, Резухина, Джамболона и ряда их монгольских сподвижников [114] . В преамбуле указывалось, что благодаря молитвам автора этого манифеста и “благочестию народа” в Монголии “объявились знаменитые генералы-военачальники, воодушевленные стремлением оказать помощь желтой религии, которые, прибыв, уничтожили коварного врага”,
114
Князев пишет, что указ был издан за два дня до коронации. В оригинале он помечен 25-м днем 1-й Луны, т. е. был обнародован через десять дней после коронационных торжеств, но, видимо, его содержание стало известно раньше.
Резухину достался титул цин-вана с правом на “красновато-желтую” курму, коричневые поводья и трехочковое перо. Он был удостоен звания “Заслуженный (в другом переводе – “одобренный”) батор, генерал-военачальник”. Джамболон стал цин-ваном с теми же знаками отличия, но с более скромным званием: “Искренне старательный (“истинно усердный”) военачальник”. Это свидетельствует о его активном участии в разработке плана операции по освобождению хутухты. Княжеский титул получил и Тубанов как непосредственный исполнитель.
История с награждением имела комический эпилог в виде письма, немного позже полученного Богдо-гэгеном от Семенова. За взятие Урги атаман произвел Унгерна в генерал-лейтенанты и, будучи неравнодушен к титулам и званиям, тоже захотел прибавить что-нибудь к своему без того длинному списку. “Ваше Святейшество, – без околичностей обращался он к хутухте, – мои войска под командой генерал-лейтенанта барона Унгерна освободили Вас от китайского пленения. Урга пала. Вы возведены в прежнее величие. Достойными наградами Вы отблагодарили мои войска, со своей стороны я отблагодарил их достойными наградами. Я же как начальник всех войск таковой награды не получил, а потому прошу Ваше Святейшество о награждении меня соответствующим званием и присылке на то грамоты”. Богдо-гэген оставил это письмо без ответа, что означало высшую степень неодобрения.
Монгольский дэли Унгерн начал носить еще в Даурии, преобразив его в специфический мундир с погонами и портупеей, но теперь прежний “красно-вишневый” халат заменил желтым. Впервые он надел его в день коронационных торжеств. Поверх дэли на нем была шелковая княжеская курма (короткая безрукавка со стоячим воротом), на голове – соболья шапка, украшенная павлиньим пером и увенчанная красным коралловым шариком.
На первом же допросе в плену его спросили, почему он так одевался: не для того ли, чтобы “привлечь симпатии монголов”? Унгерн ответил, что подобных намерений не имел и “костюм монгольского князя, шелковый халат, носил с целью на далеком расстоянии быть видным войску” [115] . Объяснение кажется невероятным – так мог бы сказать средневековый полководец, а не семеновский начдив. Конечно, были и другие причины, но в глазах врагов Унгерн хотел предстать воином, а не ловким политиком, эксплуатирующим национальные чувства кочевников [116] .
115
Слова “армия” или “дивизия” – современные и эмоционально нейтральные, Унгерн в устной речи не употреблял.
116
По мнению С.Л. Кузьмина, “все обстояло куда проще: красных Унгерн считал ниже себя, был уверен, что им все равно этого не понять – вот и дал самое простое объяснение”.
Год назад Сюй Шучжен заставил Богдо-гэгена отречься от престола, и хотя никто в Монголии не рассматривал это отречение как имеющее хоть какую-то законную силу, Унгерн решил с должной пышностью отметить восстановление монархии. Сразу после взятия Урги он собрал в Маймачене представительную группу князей и лам и, понимая, что такие дела не терпят неквалифицированного вмешательства, предложил им самим выбрать “счастливый день” для вторичного восшествия Джебцзун-Дамба-хутухты на возвращенный ему трон. В сущности, речь могла идти лишь о его торжественном выезде из Ногон-Сумэ и богослужении в одном из храмов Да-Хурэ, где он будет присутствовать в качестве монарха,
Монголия жила по лунному календарю. Длительными гаданиями под руководством Чойджин-ламы, родного брата Богдо-гэгена и главного государственного оракула, десять лет назад якобы предсказавшего юному Семенову его фантастическую карьеру, было установлено, что ближайшим счастливым днем является 15-й день 1-го весеннего месяца 11-го года эры Многими Возведенного [117] . К этому дню в столицу съехалось множество монголов, прибыли делегации провинциальных монастырей, аймачные ханы и хошунные князья Халхи с семьями и челядью. “Их становища на берегах Толы представляли красочную картину, достойную кисти талантливого художника”, – пишет Торновский. А Князев замечает: “Если принять во внимание, что монголы часто ездят по 200 верст о дву-конь только для того, чтобы попить чаю и поболтать с приятелем, нетрудно представить, как велик был съезд кочевников”.
117
Князев утверждает, что это 20 февраля 1921 года, монгольский маршал X. Чойбалсан называет дату 21 февраля, историки Е.А. Белов и И.И. Ломакина – соответственно 22 и 23 февраля. В первом издании этой книги днем “коронации” называлось 26 февраля. В одном из приказов Унгерна это событие приурочено к 22 февраля, но в отношении чисел он никогда не был точен. Данный ряд лишний раз показывает, насколько относительны датировки даже ключевых событий его монгольской эпопеи.
Унгерн велел начальнику автокоманды, где служил мобилизованный Хитун, приготовить автомобиль для подарка Богдо-гэгену. Из трофейного автопарка выбрали почти новый, 1916 года выпуска, 4-цилиндровый “шевроле”. При работе мотора “муфточки клапанных толкателей звенели, как бубенчики”, и машина при ее “коробкообразном кузове” напоминала “табакерку с музыкой”. Приказано было покрасить “шевроле” в священный для буддистов желтый цвет, но это оказалось непросто: “Красили, подкрашивали, закрашивали все в команде, стараясь хоть немного подровнять грубые мазки кистей, упрямо не желавшие исчезать под покровом новых мазков, но автомобиль все-таки стал желтым”. Впрочем, автомобиль не понадобился – места в коронационной процессии ему не нашлось.
Церемониал разработали сами монголы, но не без участия Унгерна – ему и его “войску” отводилась важная роль. Находившиеся в Маймачене части дивизии накануне получили приказ к трем часам ночи “подседлаться” и в полном вооружении выступить в Ургу. Интендантство, проявив чудеса изворотливости, успело пошить новую форму. Она состояла из темно-синего монгольского тырлыка (род полушубка, обшитого грубым шелком) с погонами, фуражки с шелковым верхом и башлыка, изнутри тоже шелкового [118] . Подкладка башлыков, как и донца фуражек, была разной по цвету: у мусульман Татарского полка – зеленой, у тибетцев – желтой, у штаба – алой, у остальных – в тон тырлыка. Различались и трафареты на погонах, но все были сделаны из серебра.
118
К лету Унгерн собирался переодеть своих бойцов в кожаные штаны и куртки из цветной замши, в большом количестве найденной на китайских складах. В той войне, которую он вел, защитный цвет никого ни от чего не защитить не мог.
Церемония должна была состояться в храме Майдари, где Богдо-гэгена возвели на престол в декабре 1911 года. Здесь же после ликвидации автономии хранился отобранный у него трон. Еще не рассвело, когда унгерновцы выстроились вдоль дороги, ведущей от Зеленого дворца к храмам Да-Хурэ, – на том ее отрезке, что лежал ближе к площади Поклонений. На правом фланге, за деревянным мостом через овражек, встали оркестранты. Богдо-гэген, любивший духовую музыку, издавна содержал оркестр из русских музыкантов; при китайцах они оказались без работы, поскольку всякие праздники и тем более официальные торжества были запрещены. Надо полагать, капельмейстер Гольцов не без труда снова собрал их вместе. К ним присоединили маленький оркестрик из батареи полковника Дмитриева.
Тысячные толпы монголов теснились за “шпалерами войск”, заборы и крыши домов были усеяны зрителями. Русские казаки, татары и башкиры стояли по левой стороне дороги, буряты и отряды монгольских князей – по правой. Дистанция между участниками почетного караула, растянувшегося на полторы версты, составляла три шага. Многие офицеры находились в строю, и в их позднейших рассказах чувствуется сознание величия этой минуты, которую им когда-то давно, в молодости, выпало счастье пережить на правах творцов истории, а не ее безгласных жертв.