Самодержец пустыни
Шрифт:
Тогда же, для выразительности несколько упрощая картину, он писал одному из князей Внутренней Монголии: “За последние годы оставались во всем мире условно два царя, в Англии и в Японии. Теперь Небо как будто смилостивилось над грешными людьми, и опять возродились цари в Греции, Болгарии и Венгрии, и 3-го февраля 1921 года восстановлен Его Святейшество Богдо-хан [121] . Это последнее событие быстро разнеслось во все концы Срединного царства и заставило радостно затрепетать сердца всех честных его людей и видеть в нем новое проявление небесной благодати. Начало в Срединном царстве сделано, не надо
121
Имеется в виду не дата коронации, а день его освобождения из-под ареста.
Унгерн совершенно искренне уверял Чжан Кунъю: “Лично мне ничего не надо. Я рад умереть за восстановление монархии хотя бы не своего государства, а другого”. Понимая, что страстное желание реставрировать Цинов выглядит странным для русского генерала, в письме к другому корреспонденту он счел нужным объясниться: “Вас не должно удивлять, что я ратую о деле восстановления царя в Срединном царстве. По моему мнению, каждый честный воин должен стоять за честь и добро, а носители этой чести – цари. Кроме того, ежели у соседних государств не будет царей, то они будут взаимно подтачивать и приносить вред одно другому”.
При этом Унгерна, видимо, тревожило, что в его стремлении вернуть к власти маньчжурскую династию кто-то может усмотреть личную заинтересованность. “Я не допускаю мысли, – обращался он к князю Полта-вану, – чтобы Вы подумали, что мною руководят какие-то побочные интересы, хотя я и женат, как Вам известно, на маньчжурке”.
Интернациональной марксистской утопии Унгерн противопоставил идею не национальную, как другие вожди Белого движения, а равно всемирную и столь же утопичную – возрождение монархий от Китая до Европы. Абсолютная монархия признавалась более совершенной формой правления, чем конституционная, но тоже не идеальной. Предпочтение отдавалось теократии.
“Наивысшее воплощение идеи царизма – это соединение божества с человеческой властью, как был Богдыхан в Китае, Богдо-хан в Халхе и в старые времена – русские цари”, – на одном из допросов высказал Унгерн свое кредо. При этом собственно о Богдо-гэгене он говорил без пиетета, называл его просто “хутухтой” и добавлял, что “хутухта любит выпить, у него еще имеется старое шампанское”. В глазах Унгерна, тогда уже воинствующего трезвенника, это был крупный недостаток, но пороки того или иного воплощения “идеи царизма” не могли поколебать саму идею.
“Я смотрю так, – излагал он свои воззрения на роль монарха и аристократии, – царь должен быть первым демократом в государстве. Он должен стоять вне классов, должен быть равнодействующей между существующими в государстве классовыми группировками. Обычный взгляд на аристократию тоже неправильный. Она всегда была в некотором роде оппозиционной. История нам показывает, что именно аристократия по большей части убивала царей. Другое дело – буржуазия. Она способна только сосать соки из государства, и она-то довела страну до того, что теперь произошло. Царь должен опираться на аристократию и крестьянство. Один класс без другого жить не могут”. Унгерн потому и был противником Колчака, что считал его либерально-буржуазным диктатором – “избранником богачей”, как назвал адмирала атаман Анненков.
“Идея монархизма – главное, что толкало меня на путь борьбы”, – заявлял Унгерн. В том виде, в каком он излагал
Источником своей веры Унгерн называл Священное писание, где будто бы содержится указание на то, что время реставрации монархий уже “наступает”. Библию он знал плохо, но это и неважно. Убежденность в божественном происхождении самой идеи монархии (“Небо ниспошлет на землю царей”, – уверял Унгерн князя Цэндэ-гуна) сочеталась в нем с печальным подозрением, что эта истина во всей ее полноте открыта только ему. “Из настоящих монархистов на свете остался один я”, – говорил он.
Рассуждения о монархии как “равнодействующей” силе – не более чем попытка перевести откровение на язык профанов. По протоколам допросов заметно, как Унгерн, на все вопросы отвечавший с неизменным спокойствием, начинает волноваться, едва дело касается этой важнейшей для него темы. В протоколе прямая речь заменена косвенной, но даже в таком виде ощущается ее ритмичность, слышны фонетические переклички, выдающие возбуждение говорящего, а ключевое слово, как заклинание, повторяется трижды. “Он верит, – записывает протоколист, – что приходит время возвращения монархии. До сих пор все шло на убыль, а теперь должно идти на прибыль, и повсюду будет монархия, монархия, монархия”.
Так говорить и чувствовать способен лишь человек, сознающий свою особую роль в предначертанном свыше историческом процессе. Если сам процесс закономерен, значит, не могло быть случайностью появление его, Унгерна, среди монголов, которых он ценил как стихийных монархистов и противопоставлял едва ли не всем остальным народам. Здесь, в Монголии, благодаря его усилиям, колесо истории сделало первый оборот вспять, по направлению к золотому веку человечества, и не имело никакого значения, что произошло это на краю света, за пределами цивилизованного мира, в городе, о существовании которого большинство европейцев попросту не подозревало.
На границе и в Гоби
Уже на следующий день после взятия Урги на стенах домов, на заборах в центре города и на Захадыре расклеили объявления с призывом добровольно поступать на службу в Азиатскую дивизию. Под ними стояла подпись Унгерна. “Было ясно, что пока просит честно, а потом погонит ташуром”, – вспоминал Торновский, благоразумно откликнувшийся на этот призыв, хотя у него с 1918 года “сердце не лежало к семеновцам”. Регистрация добровольцев проходила в здании “Монголора”. Среди них оказался и служивший раньше у Дутова подполковник Владимир Рерих, младший брат Николая Рериха, тоже художник, автор пейзажа в известной картине брата “Человечьи праотцы”. Позже он стал начальником тыла Азиатской дивизии и единственным тыловиком, к кому Унгерн относился с уважением.
Торновский не ошибся в своем прогнозе: вскоре была объявлена мобилизация русского населения Монголии. Призывались мужчины старше 18 лет; за неявку грозил смертный приговор, опоздавшие лишались льгот по семейному положению. Штаб дивизии уже перевели из Маймачена в Да-Хурэ, в назначенный день возле него собралось несколько сот ургинцев. Их построили в шеренгу, и Унгерн прошел вдоль нее, коротко побеседовав с каждым. Многосемейных и всех, кто ему не понравился, он от службы освободил. Те, у кого семьи находились в России, тоже были отставлены – вероятно, как потенциальные дезертиры. В последующие дни и недели в Ургу постоянно прибывали новобранцы; всего, по подсчетам Князева, было мобилизовано до тысячи рядовых бойцов и 110 офицеров.