Самому себе
Шрифт:
Но я и сам нашел способ отмщения. Вернулся в стаю и влез в очередь, оттолкнув тихонького пуделька, который с челкой. Он глянул на меня с такой укоризной, что впору бы прощения попросить, но я решил – как жизнь со мной, так и я! Жестоким буду. Наша безухая красавица за нарушение порядка меня слегка куснула для острастки, однако не отогнала меня и, кажется, потом осталась мной вполне довольна. Эх, если бы узнала та самка в юбке, куда излил я вспышку, рожденную видением ее “циркуля”! Хотя манерой поведения наша дама не слишком от четвероногих отличается.
Похоже, моя злая активность не очень-то понравилась бульдожистому
Тут я услышал какой-то легкий шум, напрягся, приготовился. Но пронесло. Ну спи ты, спи,- сказал я сам себе,- будем надеяться.
Надежда умирает последней, как говорится. И похихикал внутренне: значит, выходит, я подохну, а она, надежда эта, останется жить без меня, после меня?!
Не знаю, сколько времени прошло. Единственная временная единица для меня – день, от света до темна. Ну что, отметины когтями на полу я буду выцарапывать? Это легко. Грязища на полу такая, что след от лапы запросто останется, но и недолговечно ведь по этой же причине!
Давно пора бы нам стоянку поменять, причем не только из-за антисанитарии. И умный вожак, наверное, давно бы это сделал. А
“Черчилль” самодовольным дурнем оказался, не зря, видно, его когда-то выперли из органов, как я предполагаю. Галич еще давным-давно в одной из песен уверял, что “начальство умным не может быть, потому что не может быть…”.
В общем, однажды ночью мы спим, лежим, от холода носы уткнув в подхвостья. Вдруг – тр-рах!.. ба-бах!.. Красные вспышки выстрелов, голубоватые лучи то ли автомобильных фар, то ли каких-то сильных фонарей.
Меня спасло… Что же спасло меня? Может, почти на уровне инстинкта полное знание инструкций и привычек моих бывших коллег? Звериная реакция? Я бросился к железному прилавку, благо лежал совсем близко, к открытому торцу его, и – ноги, ноги, спасайте задницу да голову!
Совсем не опасался, что со стороны витрины с несуществующими стеклами в меня вдруг тоже кто-нибудь пальнет: стреляют всегда только с одной стороны, чтобы своя своих не постреляша. Семенычи не любят подставляться под картечь.
Бежал я долго не в силах прекратить свой бег, остановился лишь совсем в незнакомом районе. Справа и слева от меня – изрытая траншеями земля, штабеля труб, огромные катушки с кабелем, жирафом свою шею вытянул башенный кран. Изо рта у меня пар валил, лапы дрожали и хвост тоже. Ну он-то с перепугу, вероятно. Вот это я рванул! Аж на окраину, в микрорайон какой-то занесло!
Снег тихо сеял с неба, в просветах облаков лучились колючие космические звезды, в каких-то железяках тоскливо подвывал студеный волжский ветер. В горле моем начал расти, толчками спазматически рваться на волю какой-то теплый, неудобный ком… Я запрокинул голову, разинул пасть и с облегчением испустил его куда-то к небу, к звездам. И получилось это у меня гораздо громче, заунывней воя ветра. Я обвывал, оплакивал себя и пуделька, который прозевал, проспал опасность,
И, кажется, немного легче стало мне. Возможно, если б люди могли выть, инфарктов да инсультов меньше было бы.
Наверное, он мог прибиться к какой-то другой стае. Мог и свою создать, однажды встретив в подворотне, около мусорных ящиков, четверку недоростков и в их числе проспавшего облаву пуделька. Они его поскуливанием, тявканьем звали куда-то, видно, хотели свою лежку показать. Он не пошел. Его столовой была свалка. С ночлегом дело обстояло хуже. А еще хуже – с перспективами. Хоть в старой трансформаторной подстанции ночуй – в кладке фундамента там есть большая трещина,- хоть в брошенной на зиму лачуге бомжей возле свалки, повсюду ночью холодно, и на снегу следы ясно видны. А если уж стали облавы по ночам устраивать, преодолевши КЗОТ и раздолбайство, то уж при свете дня, когда видны следы… И ему снова выть хотелось!
Однажды я проснулся затемно от холода и потрусил куда-то с единственной целью, чтоб согреться. Мои следы тут же затаптывал рабочий люд, который, по выражению Зощенко, “тащился гордой вереницей на работу”. И вот я так задумчиво, неспешно трушу, уже не труся, куда ноги несут. А принесли они меня… Куда? К той самой остановке за мостом, где я, старый дурак, Вике протягивал бумажку с номером телефона! Остановился и стою как вкопанный. Что я здесь делаю? Ведь тут неподалеку Семеныч на машине должен быть, сейчас меня хвостатого увидит – и тр-рах-ба-бах!.. Потом сообразил: навряд ли его новый напарник ему тоже здесь назначает рандеву…
Такой вот в голове моей переполох. Об меня люди спотыкаются уже, толкают, но дружелюбно как-то.
– Уйди с дороги! Еще тебя затопчут, дурака…
– Ты что, в автобус с нами собираешься, лохматый?
И действительно, подошел автобус, и стали вываливаться из дверей люди, тесня желающих сменить их в этом колесном утреннем ковчеге. И на мгновение мне, обалдевшему, в раме дверей то ли увиделось, то ли привиделось очень знакомое лицо под незнакомым мехом зимней шапки!
Мелькнуло и пропало, растворилось среди других голов. Я вывинтился из толпы, начал метаться, то вверх подскакивал, чтобы увидеть, то низко носом припадал к затоптанному снегу. На что надеялся? Ведь я и запаха ее не знал. Но оказалось – знаю. Собачий нос на самом деле – чудо. Уловил! Тоненький цитрусовый запах, едва заметный, вызвал какой-то смутный отзвук в моей памяти и потянул, повел, повел меня…
Наконец я увидел впереди уже знакомую мне шапку и припустился вслед галопом. Обогнал. Дядя Антон учил: “Не надо оборачиваться никогда.
Лучше уж даму обгони и развернись, иди навстречу”. Именно так я поступил. Смотрю во все глаза – ОНА! Виктория, вполне живая, топает, походочка – носками чуть вовнутрь, полы доперестроечной дубленки разъезжаются, видать, заматерела, раздалась дамочка с тех пор. Она!
Она – нет сомнения. Прошла, с опаской покосилась в мою сторону.
Я стою и пялюсь в отвисший подол ее дубленки, а в голове проносится: так я никого не убил! И никаким следователям нет никакого дела до меня? А значит, можно мне в любой момент…