Самоучки
Шрифт:
— …Виктор дотрагивается до нее… — Режиссер оглянулся на шум и замолчал.
— Виктор ее трогает… — напомнил Павел, весело на меня взглядывая.
— Не трогает, а дотрагивается до нее, — с плохо скрытым неудовольствием уточнил кинематографист. — Дальше…
— А зачем он ее убивает? — перебил вдруг Павел. — Можно же, наверное, как — нибудь по — другому решить вопрос.
Режиссер опешил и несколько мгновений не произносил ни звука.
— Но ведь он — киллер, профессиональный убийца, — невнятно молвил он. — Это же сценарий… — начал
Я слушал этот диалог, мои глаза метались между ними, потом в ожидании уставились на режиссера, а режиссер смотрел на картины, изображающие нечто, с тоской и сочувствием.
— Почему бы им не полюбить друг друга? — спросил Павел и ткнул пальцем в страницу сценария.
— И пожениться, — с тихим презрением добавил режиссер.
— А что? — невозмутимо воскликнул Павел. — Жениться — то надо. Никуда не денешься. — Сказано это было с трогательным смирением перед глупыми людскими обычаями.
Паша обладал драгоценным свойством пленять сердца нестяжательной внешностью и простотой — он не боялся казаться смешным. Это подкупает людей, как будто давая им чувство превосходства, а главное, успокаивает, если они верят неподдельности таких проявлений, и люди мягчают в ответ.
— Что значит — надо? Не надо, — обреченно упрямствовал режиссер.
— Почему это?
— Такова жизнь, — коротко, но емко, как сам кинематограф, ответил тот.
— Неужели у жизни не бывает хороших концов? — вздохнул Павел.
— Это не жизнь, — хмуро отбивался режиссер, — это искусство.
— Да вы не сердитесь, — сказал Павел значительно мягче, — я в этом ничего не понимаю.
— Тут чувствовать надо, — тихо ответил режиссер.
— И не чувствую, — радостно подхватил Павел. — Вон у меня специальный человек, — он повел головой в мою сторону, — чтобы все пояснять. Человек, что ты скажешь?
Режиссер недоверчиво на меня посмотрел, уверенный, что перед ним ломают комедию.
Я, как ни был возмущен таким поворотом, постарался придать своей физиономии брезгливую значительность критика и сноба и не знал, как бы поправдоподобней отразить на ней неизбывную думу об искусстве. Более того, я вспомнил, что, согласно Бодлеру, человеческое лицо призвано отражать звезды, но звезд под рукой не было, и я как смог отразил прохладный свет неоновой лампы.
— А в чем спор? — полюбопытствовал я небрежно.
Режиссер молчал, устремив глаза горе, словно призывая в свидетели нерожденную десятую музу и ее стареньких сестричек.
— Ну хорошо, — сказал Павел, — все хорошо, все, в общем, у нас получается, позвоните двадцать первого. А сценарий оставьте.
— Слушай, — обратил он ко мне свои сомнения, когда режиссер нас покинул. — Я что — то не пойму. Мы вот с тобой изучаем литературу, все такое… Там все про любовь или про… — Он замялся, подыскивая слово.
— Про все такое, — помог я.
— Вот — вот. Да и люди все порядочные. Ну, Сонька там проститутка, ну это ладно… А сейчас — он
— Жанр, наверно, такой, — ответил я неуверенно. — Надо быть солидней, — с издевкой указал я на картины. — Пока эта гадость будет здесь висеть, так они будут ходить и просить на свои убийства.
Павел поднялся с кресла, сунул руки в карманы брюк и остановился напротив своих живописных шедевров.
— Да ты знаешь, сколько они стоят?! — возмутился он.
— Ты мне говорил, — напомнил я. — Но надо заменить.
— Но я не хочу про убийства. — Он выругался. — Я хочу про любовь. Расскажи мне про любовь, друг.
— Расскажу, — буркнул я обреченно.
И я в нарушение графика рассказал ему, что однажды над морем парили паруса, такие же алые, как губная помада фирмы “Ревлон”. Паша ничего на это не сказал, но я понял, что история пришлась ему по душе.
— Я хочу море, — решил он. — Давай купим море. Хорошее море.
Мы бросились на поиски моря, в один день объехав девять антикварных магазинов. Нашим взорам представали орденоносцы, рогоносцы, домохозяйки в чепцах и даже один поручик в распахнутом сюртуке, как две капли воды похожий на Лермонтова, — без сомнения, все жестокие крепостники, самодуры и красноносые пьяницы.
Вперемежку с тяжелыми канделябрами, которыми, наверное, аристократы били по головам подневольных актрис и совращенных горничных, нашлись и пейзажи на любой вкус, но только не на наш: пашни густого коричневого цвета да бесчисленные деревеньки — исконная прелесть русских мест.
За деревеньками державно стояли еловые стены и нагие березовые рощи томились светлой любовью, раскрывали свои клювы непременные грачи, крупный рогатый скот топтался на миловидных полянках, а в роскошном салоне при “Метрополе” имелось даже альпийское озеро, похожее на опрокинутое и чудом не расколовшееся зеркало, в которое гляделся мрачный донжон. Этот плод болезненной меланхолии под потемневшим лаком нам пытались всучить как образец немецкого романтизма, но мы — то хотели жгучего юга — моря и солнца, отвоеванного нашими предками у горских народов.
— Посмотрите на раму, — говорил продавец с чувством, но вежливо. — Вот это рама.
Однако Павел оказался на высоте и по очереди отверг все притязания хитрых надувал.
— Отвали, — сказал он продавцу.
Человек, возросший на природе, инстинктивно чувствует красоту.
Словом, было все — не было только моря, живого, мутного, покрытого блестящей чешуей волн, сверкающего под солнцем, как кольчуга витязя, как скользкая кожа дракона, на взволнованную поверхность которого можно было красным фломастером подрисовать алые паруса далекого судна, несущего рукотворное чудо.