Самоучки
Шрифт:
Ее красота, спокойная и печальная и оттого величественная, так меня поразила, что я — сам первый враг наглецов — унизился до хамства:
— В Исторической библиотеке содержится одна книга, написанная по — немецки…
Алла смотрела на меня и ждала, что последует дальше. Честное слово, не знаю, что мною двигало, когда я сказал:
— Вот было бы здорово, если б вы перевели мне пару страниц.
Даже Павел бросил мне несколько веселых и понимающих взглядов, однако Алла не повела и бровью.
— Давайте книжку, — сказала она просто, — я переведу.
— Книжка —
— Так вы ее возьмите, — посоветовала она невозмутимо.
— Да все дело в том, что эту книгу не дают на руки. Она там чуть ли нe в единственном экземпляре, — объяснил я.
— Тогда ксерокопию сделайте.
— И ксерокс не разрешают делать.
Она задумалась ненадолго.
— Тогда выучите немецкий.
— Ничего не остается, — ответил я со вздохом. Я уже чувствовал провал и начал медленно краснеть, но она неожиданно согласилась:
— Вы это серьезно?
— Абсолютно, — невнятно заверил я, страдальчески посмотрев на Разуваева.
— Тогда надо ехать, — вмешался Павел. — Чапа вас подбросит. Только потом чтобы сразу сюда, скажи ему.
Всю дорогу Чапа мигал мне, как маяк терпящему бедствие пароходу.
Мы поднялись в отдел редких книг. Часа через полтора она положила передо мной лист бумаги с переводом. Только сейчас я обратил внимание, что пальцы ее были свободны от каких бы то ни было украшений, а ногти подстрижены коротко, по — мужски.
— “…народ этот, сентиментальный, но не добрый… три случайности свершили эту судьбу…” Интересно, — сказал я и аккуратно сложил лист вдвое.
Мы вышли из библиотеки под вечер. На улицах было еще людно, но основная масса часа пик уже растеклась по разноцветным венам метро. Я еще держал в руке листок с переводом и размышлял, на какой странице моей работы были бы уместны эти обидные слова.
— Чем это вы занимаетесь? — спросила Алла, кивнув на листок.
— Хочу выяснить, как образовалось государство у восточных славян.
— Ну и кто же мы такие?
Той осенью в подобных мимолетных вопросах я усматривал непозволительную беспечность и в глубине души сердился на всеобщее равнодушие к загадкам вселенной.
— Лучше и не спрашивать, — отмахнулся я, но это не было шуткой. В самом деле, кто может ответить на такой вопрос?
— Что — то мудрено, — сказала она.
Еще раз мне пришлось махнуть рукой.
— Понимаете, одни вопросы влекут за собой новые вопросы, одни выводы требуют других.
— Червь познания, — заметила Алла.
— Это не червь, — ответил я. — Это змей. Знаете, как в сказке — одну голову рубишь, а на ее месте тут же две новых вырастают. И вся эта простая конструкция уходит куда — то в бесконечность, а мы делаем вид, что что — то познаем. Никто ничего не знает. — Непонятным образом я разошелся не на шутку, раскидывая по сторонам хмурые взгляды. — И так без конца. Вот говорят — нельзя представить бесконечность. А и конечность поди — ка представь! Черт знает что.
Только сейчас я заметил, что закончилось лето. Первый приступ ненастья прошел, и дожди, собираясь с силами, ненадолго уступили место прохладному солнцу, которое задумчиво лежало на тихих улицах, на
На прощанье в кафе у метро мы выпили минеральной воды.
— Вы его близкий друг? — спросила Алла, имея в виду Павла.
— Бывает, наверное, ближе, — усмехнулся я.
— Пока есть такие мужчины, стоит оставаться женщиной, — заметила она, но сказано это было без всякого интереса. В устах красивой и неглупой женщины все прочие комплименты утрачивали обаяние. — Он еще умеет мечтать, — добавила она и выразительно вздохнула.
— Не замечал, — рассмеялся я.
— А я, — произнесла она невесело, как — то по — детски склонив голову набок, — уже устала мечтать. Я больше не могу. — Светлые волосы с обманчивой безыскусностью обрамляли ее лицо. Прикрытая челкой, продольная предательская морщинка пересекала высокий прямой лоб и разглаживалась ближе к вискам. Алла имела привычку немного щурить глаза, напоенные серьезной печалью; от этого они словно веселели и, меняя грусть на забаву, становились лукавыми. — Давай на “ты”, — предложила она.
— Давай, — сказал я, — а вы, то есть ты… — сбился и не мог закончить начатое.
— Я, — произнесла она утвердительно и весело и посмотрела мне прямо в глаза. — “Я зеркало души твоей, всмотрись в меня сильней…”
— За этим дело не станет, — заявил я панибратски. — Каким же образом почитательницы столь утонченной поэзии сводят знакомство с грубыми торговцами?
— Да очень простым, — откликнулась Алла. — Была у меня подруга. Хотя почему была. Она и сейчас есть. Просто живет не здесь. Замуж вышла — уехала. Они живут в Кении, муж там работает. Дом стоит прямо на берегу океана. Муж такой смешной, представляешь — коллекционирует военные шапки: фуражки всякие, шлемы, эти… как их?
— Каски? — предположил я.
— Каски. — Ее глаза остановились, их взгляд отразился от пространства как от невидимого зеркала и ушел обратно. Несколько секунд она сидела не говоря ни слова, словно пыталась примерить на себя чужую судьбу, и решала, хотела бы она жить на берегу океана, где бесконечной чередой идут к берегу плоские волны, с человеком, который собирает военные шапки.
— Ну и что дальше? — осторожно напомнил я.
— А… В общем, она меня с Павликом познакомила. Они тогда только открылись — нужен был человек. И я как раз без денег сидела. Случайно так получилось.
Подруга была той самой студенткой, которая на свою голову полюбила горную природу и которой Павел по долгу службы, как будто оспаривая слова нестареющей песенки, устроил дополнительный день рождения. Когда Павел появился в Москве, он первым делом нанес визит ее родителям, теша себя мыслью, что для него начинается светская жизнь, и был принят как нельзя лучше.
Я продолжал свои исследования:
— А раньше что поделывали?
— В Париж моталась с одним антикваром.
— Вдвоем? — деланно ужаснулся я.