Самозванец
Шрифт:
— Когда же мы поедем? — спросил Сергей Аркадьевич.
— Завтра, с курьерским поездом, — отвечал старик Селезнев. — Вам удобно? — обратился он к Долинскому.
— Я всегда к вашим услугам…
Аркадий Семенович пристально посмотрел на молодого человека и только теперь понял, сколько и он пережил за это время.
Человек так устроен, что поглощенный своим горем, никогда не замечает горя ближних.
— Благодарю вас, — с чувством пожал Селезнев руку Сергею Павловичу.
Отъезд на завтра был решен.
В этот же вечер Аркадий
Дубянская повиновалась, хотя ей было очень тяжело сообщать свои теперь осуществившиеся подозрения.
В настоящее время ей казались они настолько выясненными, что она мысленно жестоко укоряла себя, что не последовала совету Анны Александровны Сиротининой и не сообщила их родителям Любовь Аркадьевны.
«Любящую девушку трудно удержать…» — припомнилась ей в виде некоторого утешения фраза той же Сиротининой.
— Это были все лишь одни мои предположения, — закончила свой рассказ Елизавета Петровна, — до встречи господина Неелова, беседующего с Машей, я не могла точно доказать их и боялась оскорбить Любовь Аркадьевну необоснованным обвинением…
— Я понимаю вас, — пожал ей руку Аркадий Семенович, — у вас прекрасная душа и доброе сердце… Я думал, что у моей девочки тоже доброе сердце… Я ошибся…
— Она полюбила… и не могла совладать со своей любовью. Все, Бог даст, устроится, и она будет счастлива… — заметила Дубянская в утешение огорченному отцу.
— Дай-то Бог! Дай-то Бог! — задумчиво произнес он.
XXIV
В МОСКВЕ
Долинский, молодой Селезнев и Елизавета Петровна Дубянская по приезде в Москву остановились в гостинице «Славянский Базар», заняв два смежных номера, и с того же дня принялись за официальные и неофициальные розыски.
Первые были безуспешны, по справке адресного стола, дворянина Владимира Игнатьевича Неелова в Москве на жительстве не значилось. Что же касается до Любовь Аркадьевны, то она и не могла быть записанной, так как убежала из дома без всяких документов.
Ее метрическое свидетельство лежало, и теперь в дорожной сумочке Елизаветы Петровны, переданное ей Аркадием Семеновичем Селезневым, как необходимое при браке, в совершение которого он не верил.
— А если и обвенчались они где-нибудь в селе без бумаг, так, пожалуй, священник и не записал в книги, а брак-то такой едва ли действителен… Тогда пусть запишет и на свидетельстве сделает надпись… Уж вы похлопочите, успокойте меня, — сказал Аркадий Семенович Дубянской во время беседы их в кабинете накануне отъезда.
— Найти бы только, а я уже все сделаю и настою, чтобы оформить как можно крепче, — отвечала Елизавета Петровна.
— Непременно, как можно крепче.
На другой же день по прибытии в Москву, Долинский и Селезнев поехали за шестьдесят верст по смоленской железной дороге,
Тут они напали на некоторый, но весьма туманный след.
Неелова и Любовь Аркадьевну они там не нашли, но им сказали, что барин с молодой барыней пробыли несколько дней в имении, а затем уехали.
— Куда же они уехали? — спросили в один голос Долинский и Селезнев.
— А уж этого не могу знать… Мне барина не допрашивать, — отвечал староста, он же управитель имения.
— Кто-нибудь же возил их на станцию?
— Вестимо, возили… Михайло-кучер возил.
— А где этот Михаило?
— Да, чай, на конюшне спит… Я пойду, пошукаю его.
— Пошукай, пошукай.
Вскоре перед лицом обоих приятелей явился Михаило.
— Ты к какому поезду возил Владимира Игнатьевича с барыней?
— Надо быть, к часовому…
— Это, значит, в Москву?
— А уж не могу знать, не то в Москву, не то в Смоленск.
— Как так?
— Да так, в ту пору у нас на станции перекресток… С обеих сторон поезда приходят…
— Тэк-с…
Таким образом, вопрос, возвратился ли Неелов с Селезневой в Москву или поехал дальше на Смоленск, Брест, Варшаву и даже за границу, остался открытым.
Во время этого отсутствия Долинского и Селезнева в Москве, Елизавета Петровна сама, сидя у себя в номера, получила неожиданные сведения о беглянке при тяжелых, впрочем, для Дубянской обстоятельствах.
Не прошло и часу после отъезда молодых людей, как в номер, занимаемый Елизаветой Петровной, постучались.
— Войдите.
Вошел лакей гостиницы и сообщил, что госпожу Дубянскую желает видеть какой-то господин по тому делу, по которому она приехала в Москву.
— Просите! — сказала очень заинтересованная Дубянская. Через пять минут незнакомец вошел в номер.
При виде его у Елизаветы Петровны вырвался крик ужаса, гнева и горя.
Перед нею стоял Егор Степанович Алферов.
— Елизавета Петровна, — заговорил он дрожащим от волнения голосом. — Не отвергайте человека, которого привело к вам раскаяние. Вы видели, что я сумел обмануть и судей, и присяжных, и сделался снова полноправным и свободным человеком. Следовательно, не страх, а глубокое, мучительное раскаяние в том, что я осиротил и обездолил вас, приводит меня к вам.
— Вы лжете! Такие, как вы, раскаиваться не могут. Вы пришли сюда все под влиянием той же постыдной страсти, которой вы преследуете меня с первого дня нашего знакомства.
— Вы несправедливы ко мне, — перебил он с мольбой в голосе. — Не скрою от вас: я люблю вас более собственной жизни и переживаю муки ада от сознания, что эта любовь остается навеки безответной. Но я пришел просить не любви вашей, а только одного слова прощения.
— Ну и что же было бы, если бы я простила вас?
— У меня осталось бы счастье посвятить вам всю свою жизнь, все мои мысли, — ответил он просто.