Самозванка
Шрифт:
Посол
Йес!Царь
Вызывает антирес И такой ишо разрез: Как у вас там ходют бабы В панталонах али без?Веера захлопнулись, давно осела пена в забытых фужерах с шампанским, яхонтовые табакерки сиротливо расточали аромат душистого табака. Взгляды примерзли
Юлька перевела дыхание. Молодой франт с напомаженными усиками быстро вскочил с места и поднес ей хрустальный бокал с водой. Благодарно кивнув, она сделала глоток…
Что невесел, генерал? Али корью захворал, Али брагою опился, Али в карты проиграл? Али служба не мила, Али армия мала, Али в пушке обнаружил Повреждение ствола? Докладай без всяких врак, Почему на сердце мрак, Я желаю знать подробно, Кто, куда, чаво и как!..Из-за кулис донеслись судорожные всхлипы — то ли плач, то ли рыдания. На мгновенье, раздвинув складки тяжелой ткани, показалась взъерошенная голова Тертышного с горящим взором и блаженной улыбкой на лице…
Дак ведь он из диких мест, Что увидит, то и ест! Помнишь вазу из топазу? Слопал, ирод, вот те крест! Кабы он просил, злодей, Лососины да груздей Дак ведь жрет чаво попало, От фарфору до гвоздей!..Зал стонал. Сотрясались мелкой дрожью тугие животы, дряблые щеки и пышные груди; смех рвался наружу, слезы размывали тушь и румяны. Скоморох устало вытер лоб колпаком, и тихо произнес финальный текст:
— А Федот-стрелец ел соленый огурец. А как съел он огурец, тут и сказке конец! А что сказка дурна — то рассказчика вина. Изловить бы дурака, да отвесить тумака, ан нельзя никак — ведь рассказчик-то дурак! А у нас спокон веков нет суда на дураков!Занавес упал одновременно с восторженными воплями и криками «бис». Шквал аплодисментов всколыхнул тюль на окнах флигеля, взметнул, заставил задрожать пламя свечей и вызвал в ответ яростный лай дворовых собак.
— Юленька! — Тертышный смотрел влюбленным взором. — Ты — богиня! Тебе немедленно надо в Петербург.
— Василь Михайлович. — Невысокий лысеющий толстячок с умными проницательными глазами колобком вкатился за кулисы, прервав излияния режиссера. — Поздравляю с премьерой. — Он крепко пожал руку хозяину. — Ты верно все сделал, прервав постановку. Не то это было, не то… А вот реприза была хороша. Очень даже хороша… — толстячок восхищенно причмокнул губами и оценивающе взглянул
— В том нет моей заслуги, Семен Александрович, — честно признался Тертышный. — Это все она, Юленька. Гость недоверчиво покосился на нее и неожиданно предложил:
— Продай девку, Василь Михалыч!
— Я тебе не девка! — не дав открыть рта своему барину, по слогам отчеканила прима.
— И кто же? — левая бровь скептически поползла вверх.
— Юлия Васильевна! Прошу любить и жаловать!
— Хорошо, пущай так и будет, — покладисто согласился толстячок. — Так продашь де… Юлию Васильевну?
— Ты, Семен, сам с ней решай, — твердо ответил режиссер. — Я ей вольную обещал.
— Кхе-кхе… — поперхнулся гость, замялся на мгновенье и повернулся к девушке: — Не желаете поступить на службу в частную антрепризу графа Шереметьева? Оклад оговорим особо.
— Это какой Шереметьев? — заинтересовалась Юлька, мучительно напрягая память. — Не тот, что женился на крепостной актрисе собственного театра?
— Кто женился? — удивленно выпучил глаза толстячок. — На какой актрисе? Да кто ж дозволит такое непотребство?
— Государь Александр, особым эдиктом… — машинально ответила Юлька, и запоздало прикусила язычок. Не давая времени гостю на очередной вопрос, она быстро сказала: — Хорошо, я согласна!
Спустя час крытая коляска везла ее по пыльной дороге вместе с нехитрым скарбом: застиранным до дыр запасным платьишком, стоптанными парусиновыми туфельками, сломанной расческой из бычьего рога, да побитой молью вязаной душегрейкой. Валенки, как услужливо подсказывала коварная память, сносились еще в прошлую зиму.
Некогда богатейшая, дворянских кровей прелестная особа задорно рассмеялась, мысленно перебирая содержимое котомки. Крепостная девка Агашка — еще один талант, отысканный управляющим театра в соседнем уезде — с испугом покосилась на смуглолицую красавицу с античным профилем. Дальний путь лежал на Москву — в Кусково, родовое имение Шереметьевых.
До имения добрались к вечеру третьего дня вместе с первыми каплями теплого летнего дождя.
— Молодой граф из Лейдена на побывку прибыли!
Курчавый арапчонок ловко вскочил на подножку кареты и ослепительно улыбнулся, просунув голову в овальное окошечко. Агашка при виде черномазой физиономии тихонько взвизгнула.
— Проводи девок в людскую избу и помоги устроиться! — приказал ему управляющий, с запоздалым испугом взглянул на Юльку и, с кряхтением покинув экипаж, торопливо засеменил в сторону барского дома.
— Меня Степкой кличут, — приосанился малец, гордо задрав вверх чумазый подбородок. — А вас?
— Агашка… Юлия Васильевна… — хором представились девушки.
— Юлька, значит, — глубокомысленно подытожил арапчонок и немедля вскрикнул от боли: острые коготки безжалостно вцепились в ухо.
— Если еще раз назовешь меня так, язык отрежу!
— Отпусти, скаженная! — захныкал малец в безуспешной попытке вывернуться. — Терпежу нет!
— Ты понял меня?
— Хорошо-хорошо… — сдался Степка, растирая припухшее ухо; обиженно поджав пухлые губы, недовольно буркнул: — Поспешайте за мной, не отставайте.
Отдельные хоромы представляли собой небольшую комнатку с одним единственным окном. Справа от входа ютилась деревянная кровать с пуховой периной, слева — грубо сколоченный столик и глиняный ночной горшок. Иных предметов интерьера не наблюдалось.